Правила помолвки - Джей Ти Джессинжер

— Он сказал тебе, что я ушел, чтобы с кем-то встретиться?

— Ты хочешь сказать, что этого не было?

Наступает долгая, напряженная пауза, во время которой Мейсон просто смотрит на меня, изучая мое лицо. Затем он качает головой, как будто не может в это поверить. Как будто он все это время ошибался.

И с горечью произносит: — Думаешь, если Бобби сказал, что это произошло, значит, так оно и было. Верно, Мэдди?

— Нет, — раздраженно отвечаю я. — Я спрашиваю тебя.

— Почему бы тебе не спросить его? Кажется, у него есть ответы на все вопросы.

— Мейсон, пожалуйста. Просто будь честен со мной!

— Ты хочешь честности, Мэдди? — говорит он хриплым голосом, и его лицо краснеет. — Ладно. Ты ее получишь. — Когда он смотрит на Бобби, на его шее вздуваются вены. — Давай. Расскажи ей, что ты обо мне узнал.

На лице Бобби появляется странное выражение. Я никогда раньше не видела такого выражения на лицах людей и надеюсь, что больше никогда не увижу. Это выражение жадности, безумия и победы. Жаждущий крови взгляд, мрачный и леденящий душу, такой мог бы быть у воина во время битвы, прямо перед тем, как он взмахнет мечом и отрубит голову своему врагу.

Он говорит со злобным ликованием: — Твой новый друг провел два года в исправительном учреждении для несовершеннолетних за нападение при отягчающих обстоятельствах. Он чуть не забил до смерти одного из своих приемных родителей бейсбольной битой.

Несовершеннолетний. Он не был взрослым. Записи были бы засекречены судом.

Они не появились бы при проверке биографических данных.

Я смотрю в красивые, сердитые глаза Мейсона с таким чувством, будто меня столкнули с высокого здания и я падаю в пустоту.

— Когда мужчину нашли, его лицо было так сильно изуродовано, что полиция не смогла его опознать. Он провел три месяца в больнице, борясь за свою жизнь.

Мейсон ничего не говорит в свою защиту. Он просто смотрит на меня.

В его глазах читается прощание.

— До этого твой друг провел почти десять лет в системе. Он побывал в десятках приемных семей. Ни в одной из них он не задерживался надолго. Дрался, воровал, плохо себя вел… никто не мог с ним справиться. Ты с самого начала был проблемой, не так ли, приятель? Дурное семя, прямо с пеленок.

Мейсон не пытается опровергнуть слова Бобби и даже не вздрагивает от жестокости, с которой они произнесены. Он просто смотрит на меня, и его молчание говорит само за себя.

Бобби смеется, увлекаясь темой.

— Да, ты настоящий…

— Заткнись. — Я отрываю взгляд от Мейсона и поворачиваюсь к Бобби.

Он моргает, увидев выражение моего лица. Его смех на мгновение повисает в воздухе, медленно угасая.

— Что прости?

Дрожа от гнева, я говорю: — Я сказала «заткнись». То, что ты сейчас делаешь, отвратительно.

Его щеки краснеют. Он начинает возмущенно бормотать.

— Я… я просто пытаюсь обеспечить твою безопасность! Я думаю только о твоих интересах!

— Чушь собачья. Ты только и думаешь о том, как бы унизить Мейсона у меня на глазах, а я этого не допущу.

Возмущенный тем, что я спорю с ним по этому поводу, Бобби говорит: — Мэдисон!

— Не смей называть меня Мэдисон! — громко говорю я, делая шаг в его сторону. — Знаешь что, Бобби? Я подумываю о том, чтобы позвонить твоему боссу в Вашингтоне и сказать ему, что ты незаконно использовал свою политическую власть, чтобы попытаться дискредитировать честного гражданина — избирателя — из-за романтического соперничества. Как думаешь, что он на это скажет?

Я изображаю телефонный звонок.

— Здравствуйте, господин президент? Да, я просто подумала, что вам следует знать, что в Палате представителей есть нарушитель закона.

Вытаращив глаза, Бобби визжит: — Что?

Я приближаюсь к нему еще на шаг. Он делает шаг назад.

— Я знаю, что для доступа к закрытым материалам о несовершеннолетних требуется официальное постановление суда. А учитывая, что у тебя нет веских законных оснований для получения такого постановления, твой запрос был бы отклонен. А это значит, что у тебя должен был быть знакомый судья, который был тебе должен. Что, в свою очередь, означает, что ты нарушил правила.

Моя громкость повышается на тон.

— Можно это назвать это должностным проступком?

Бобби в таком ужасе, что не может вымолвить ни слова. Он стоит, сжимая букет так крепко, что бедные цветы задыхаются.

— Я скажу это только один раз, так что лучше слушай внимательно. — Я скрещиваю руки на груди и сверлю его взглядом. — Извинись перед Мейсоном.

У Бобби отвисает челюсть. Он смотрит на меня, не веря своим глазам, с открытым ртом, и краска сходит с его щек.

— Ладно, я повторю дважды, потому что, похоже, твой мозг завис: извинись перед Мейсоном. Если ты этого не сделаешь, то, клянусь Богом, я позвоню президенту. — Я прищуриваюсь. — А потом я позвоню твоей маме.

В наступившей тишине слышно, как вода с кухонного кран печально капает в раковину. Наконец Бобби берет себя в руки. Глядя на Мейсона, он сухо произносит: — Прошу прощения.

— Хорошо. — Я указываю на входную дверь. — А теперь разворачивай свою жалкую задницу и уходи.

Он не может решить, что сделать: закричать от досады или топнуть ногой, поэтому делает и то, и другое.

Я закатываю глаза и вздыхаю.

— Устрой истерику у себя дома, Бобби. Уходи.

Едва сдерживая ярость, Бобби бросает цветы на пол, разворачивается и уходит, хлопнув за собой входной дверью.

С облегчением выдохнув, я поворачиваюсь к Мейсону. Он смотрит на меня с тем же выражением шока и недоверия, что и Бобби.

Я осторожно спрашиваю: — Ты в порядке?

Его голос звучит очень тихо.

— Да. Было неприятно, но это не конец света.

Мейсон бросает взгляд на входную дверь, затем снова смотрит на меня. Вся его злость, которую он испытывал несколько минут назад, улетучилась, и теперь он выглядит растерянным.

— Но… то, что он тебе рассказал обо мне… ты же не…

— Что?

— Испугалась? Расстроилась? Забеспокоилась?

— Забеспокоилась о чем? О том, что ты прибьешь меня бейсбольной битой? Конечно, нет.

Когда он продолжает смотреть на меня так, будто не понимает, на каком языке я говорю, я вздыхаю.

— Послушай, Мейсон. Я не скажу, что рада это слышать. Потому что это не так. Мне грустно за тебя. И ненавистна мысль о том, что у тебя было такое тяжелое детство. Но это также помогает мне понять, откуда берется твой гнев. Все эти