Спасая Грейс - Александра Бэнкс

Каждая мышца в теле орёт от боли. Прошло уже много месяцев с тех пор, как мне в последний раз приходилось зарабатывать своё место, работая с необъезженной лошадью. Чёрт возьми, я чувствую каждую секунду этой боли. Ноги горят, пока я поднимаюсь по ступенькам на крыльцо. Солнце садится, укрывая горы золотым светом — день, наконец, подходит к концу.

— Ты выглядишь вымотанным, — мягко говорит Грейс где-то слева от меня.

Я вздрагиваю, поворачиваюсь и нахожу её на скамье. В руке у неё бокал вина. Светло-голубой комбинезон поверх белой футболки, кардиган свободно спадает с плеч. Волосы собраны в небрежный пучок, с выбившимися прядями, перепачканными краской. Она была такой тихой, такой неподвижной, что я даже не заметил её.

— Чёрт, Грейси. Хочешь — убей.

Она смеётся, сдвигается в сторону и хлопает по свободному месту рядом. Я добираюсь до скамьи и почти падаю на неё.

— Чёрт возьми, я выжат.

Я стону, когда она снимает с меня шляпу и укладывает мою голову себе на плечо.

— Пахнешь лошадью и пылью.

Из груди вырывается тёплый, глухой смех, и я позволяю себе полностью обмякнуть в её объятиях.

— А ты пахнешь… краской.

— Только что закончила. Пока руки не дошли до душа.

Я поднимаю голову и откидываюсь немного назад. На подбородке у неё мазки цвета. В волосах — пятна синего. Пальцы перепачканы серой и голубой краской.

— Я хочу посмотреть, что ты нарисовала. Только… нужно сначала найти мои ноги.

Она прикусывает нижнюю губу.

Я расправляю плечи и беру её за руки.

— Всё, что ты делаешь, будет потрясающим. Без вариантов.

— Ха. Говорит это снайпер элитного уровня, ставший профессиональным ковбоем.

— Во мне нет ничего элитного, обещаю. А теперь покажи, что ты сделала, красавица.

Со вздохом она встаёт и протягивает мне руку. Я беру её и с усилием поднимаюсь на ноги. Мышцы снова кричат, но я игнорирую это — мне нужно идти за ней. Она ведёт меня по дому к комнате, которая раньше была для йоги, а теперь стала её мастерской. По пути я бросаю шляпу на кухонную стойку. Мы заходим в комнату, и меня тут же обдаёт запах краски и растворителя.

Господи, она провела здесь весь день? Я на всякий случай проверяю, открыто ли окно. Открыто.

Она ставит бокал на маленький столик у двери и кладёт ладонь мне на грудь.

— Прежде чем ты посмотришь… просто помни, что я не бралась за кисти с тех пор, как уехала из Пенсильвании, — её брови хмурятся. — Но я хочу тебе показать.

— Грейс…

Она прижимает палец к моим губам:

— Ни слова, пока не посмотришь. Целиком. И, пожалуйста, помни — это только начало.

Я киваю. Она глубоко вдыхает, разворачивается и берёт меня за руки за спиной, ведёт к мольберту, который сделал Хаддо. Холст стоит горизонтально. Я останавливаюсь перед ним, рядом с табуретом, на котором она обычно сидит. Она отпускает мои руки, обнимает себя за плечи и отступает назад.

Чёрт меня побери…

Горы, как видно с въезда на ранчо Рида, нарисованы до совершенства. Цвета плавно перетекают друг в друга, каждая деталь передана настолько точно, что кажется — это живое. Белые вершины, золотая трава, качающаяся у подножья. Всё это занимает нижнюю часть холста.

Она попала в точку.

— Я знаю, что пропорции между элементами природы не совсем соблюдены, но цвета вроде бы близкие, — выдыхает она рядом. Я опускаюсь на табурет и разворачиваюсь к ней. Расставляю ноги, хватаю её за руки и притягиваю к себе.

— Ты отлично справилась, красавица. Это… — горло перехватывает.

Она всё ещё стоит, словно в ожидании осуждения. Не расправилась. Словно тот ублюдок всё ещё где-то рядом и смотрит на её работу. Будто она ждёт, что я сейчас скажу, что всё это — ерунда.

— Картина невероятная, Грейс. Руби будет в восторге. И на будущее — живопись точно твоё призвание.

Её лицо меняется.

Чёрт.

Чтобы доказать свои слова, я разворачиваю нас обратно к холсту.

— Мне нравится вот это место, — показываю на тёмно-синюю долину у левого склона. — И вот этот контраст — просто шикарный.

Я не великий знаток живописи, но чёрт побери, я могу показать, что в ней восхищает меня. И делаю это.

— А трава… такое чувство, будто я действительно чувствую, как она касается ног.

— Правда? — шепчет она.

Я откидываю прядь волос, испачканную в краске, за её ухо и ловлю её взгляд — в глазах серебристые искры. У меня сердце трещит пополам. Она отходит чуть назад.

— Абсо-хрено-лютно, — сиплю я, протягивая к ней руки, жажду снова прижать её к себе.

Она выдавливает улыбку. В ней всё — и гордость, и боль, и счастье, которое она так жаждет впустить, но боится. Мы прошли такой путь. Бывают дни, когда наши головы побеждают сердца, и мы оба снова оказываемся жертвами старых кошмаров.

— Иди сюда. Я покажу тебе каждую часть, которую обожаю, — говорю я и притягиваю её за бёдра ближе.

Я хватаю кисть — чистую, из банки у мольберта.

— Вот. — Проводя щетиной по её лбу, будто рисую.

Я действительно рисую.

Потому что это — она.

Это Грейс.

Нет на этой земле ни одного дела, через которое я бы не прошёл ради этой девушки. Я провожу кончиком кисти по её скулам — сначала по одной, затем по другой.

— Вот эти... чёрт, какие же красивые.

Она тихо фыркает, будто смеётся, но плечи её понемногу расслабляются, тело снова тянется ко мне, возвращаясь в мой мир.

Хорошая девочка.

— А эти, — я касаюсь кистью её века, и она послушно закрывает глаза, — творят со мной то, чего я сам объяснить не могу.

Я медленно провожу кистью по её губам. Она затаивает дыхание и открывает глаза.

— Эти сладкие губы... касаются моих, бегают по коже, обвивают мой…

Грейс вырывает кисть из моих рук. Окунает её в тот самый тёмно-синий, что мне так понравился. Медленно водит щетиной по краю баночки, стряхивая излишки. Глаза её всё так же на мне, будто что-то прикидывает.

— А это — мои любимые части Макинли Роулинса...

Кисточка скользит по моим бровям. Я усмехаюсь, когда вижу, как синие мазки ложатся на лоб.

— Тшшш, я работаю, — строго говорит она.

Я прочищаю горло и распрямляюсь на табурете, выпрямляю спину. Послушная модель. Кисть опускается ниже, ласково обводит линию челюсти, затем шею — чуть ниже уха. Кровь бурлит и стремительно уходит вниз. Особенно когда её пальцы повторяют тот же путь.

— А вот это...

Холодные мазки ложатся на кадык.