Реверс - Кейт Стюарт

это было намеренно, чтобы не ранить его. Интересно, она вообще пыталась с ним связаться… или просто вычеркнула его из истории? — я решаюсь взглянуть на Истона. — Тебе хоть немного это любопытно?

— Я уверен в том, что есть у моих родителей, и знаю, что сейчас у них всё крепко и стабильно. Но да… — признается он. — Мне становится интересно. Хотя бы потому, что это задело тебя настолько, что ты оказалась здесь.

— Я не хочу навязывать тебе свои чувства.

— В этом нет необходимости. Я не позволяю чужим взглядам менять мое мнение, если только сам с ними не согласен.

— Тебе правда всё так просто дается?

Тишина. Это мой сигнал поднять на него глаза. Но я не могу, пиво не только развязывает язык, оно делает меня слишком остро чувствительной к тому, какое влияние он на меня оказывает.

— Посмотри на меня, Натали.

Господи… то, как он произносит мое имя. Так не должно звучать — но звучит.

— Натали, — повторяет он. — Посмотри на меня.

Я всё равно не поднимаю взгляд.

— Дело не только в том, что он помог ей стать тем автором, которым она стала… — начинаю я. — Они выглядели крепкой парой. И я думаю…

— Что?

— Я думаю, Рид… — запинаюсь. — Я думаю, твой отец…

— Разрушил их отношения? — договаривает он.

— Возможно, он как-то повлиял, — осторожно говорю я. — Хотя, если быть честной, из писем довольно ясно, что твоя мама сделала свой выбор сама. Они с моим отцом расстались за несколько месяцев до ее переезда в Сиэтл, задолго до того, как она случайно столкнулась с твоим отцом в том доме. Просто я не понимаю, что именно стало причиной их разрыва. После того, как я прочла, как сильно они любили друг друга — их собственными словами, — трудно поверить, что что-то или кто-то могло встать между ними.

Задняя дверь салона с грохотом захлопывается как раз перед тем, как Бенджи закрывает за собой дверь в туалет.

— Продолжай, — тихо говорит Истон.

— Последним письмом между ними было извинение твоей мамы из-за заголовков о помолвке твоих родителей, — говорю я, наконец поднимая на него глаза. — Пока я читала, это было так, будто я сама проживала это расставание… После их разрыва было чертовски больно. Странно до невозможности. Словно, когда у папы разрывалось сердце, мое разрывалось вместе с ним. Как так выходит, что двое людей, которые клялись друг другу в любви, просто берут и расстаются?

— Натали. Единственный способ узнать — спросить его.

— Я не могу. Поверь, сначала очень хотела. Но у меня ощущение, что он спрятал эту часть своей жизни, потому что ему слишком больно об этом говорить. Закопал поглубже, чтобы больше не возвращаться.

— Но брак твоих родителей…

— Бывали тяжелые месяца, — признаю я, сжимая бокал и выдыхая. — Но в целом… всё хорошо. — Я смотрю на пиво и качаю головой. — Это же абсурд. — Допиваю остатки, и Истон следит за стеклом в моей руке, понимая, что я намеренно притупляю чувства. — Это глупая, нездоровая зацикленность на прошлом, которое вообще-то не мое. Мне нужно встряхнуться и отпустить всё…

— А если не отпустишь?

— Я обязана это сделать, — говорю я твердо. — Всё мое будущее, все мечты, которые я для себя выстроила, так или иначе завязаны на отношениях с отцом и это мой выбор. Он никогда не заставлял меня идти по его следам. Любовь к историям появилась у меня сама по себе, а восхищение им просто вывело меня на этот путь. И сейчас, когда до момента, когда я унаследую его дело, остался год-два, потерять его доверие было бы разрушительно. Не только для будущего, которое меня ждет, но прежде всего для наших с ним отношений. Я хочу эту газету, Истон. И я хочу, чтобы отец доверил ее мне. Это моя профессиональная мечта.

Истон негромко хмыкает, давая понять, что понял. Мы на секунду замолкаем, позволяя напряжению повиснуть в воздухе. В этот момент возвращается Бенджи и окидывает нас оценивающим взглядом.

— Вам еще минута нужна?

— Да, — отвечает Истон.

— Нет, — почти одновременно говорю я.

Я бросаю на Истона умоляющий взгляд, прося его остановить Бенджи, но тот уже надевает новые перчатки и возвращается к работе, снова ведя иглу по боку Истона. Я внимательно всматриваюсь в его лицо, выискивая хоть намек на боль.

— Больно?

— Не особо, — спокойно отвечает он. — Похоже на щипание.

— Подожди, вот доберусь до ребер, говнюк, — усмехается Бенджи, не отрываясь от дела.

Даже когда они поддразнивают друг друга, в выражениях обоих читается братская привязанность. Мне нравится это видеть, и я ловлю каждый миг до тех пор, пока темно-нефритовые глаза Истона не встречаются с моими, и в них не проступает тихая, приземляющая реальность.

После завтрашнего дня наши пути разойдутся, и я больше его не увижу.

От этой мысли внутри тяжелеет. За то короткое время, что мы знакомы, я успела привязаться к нашей зарождающейся дружбе, к легкости между нами, к этому редкому ощущению того, что мы на одной волне. И теперь это становится болезненно очевидным.

Похоже, это взаимно. Иначе он бы не остановил меня тогда. Не простил бы обман, за который не обязан был прощать. Он мог отпустить меня прошлой ночью, но не сделал этого. Напротив, он настоял, чтобы я осталась. С ним. И в его куртке. Более того, когда я попыталась снять ее раньше, ему было явно неприятно.

Женская часть меня бесстыдно радуется этому едва заметному, но всё же проявлению собственничества. Именно так я чувствую это сейчас, глядя на него: будто меня накрывает это неизбежное притяжение, желание быть ближе к нему всеми возможными способами.

Но это уже не игра, и я больше не могу списывать свое поведение на недосып. Я приехала сюда опустошенной, сомневающейся во всем, и он стал для меня чем-то вроде убежища. Теплого, надежного. Местом, где можно перевести дыхание. И с каждой минутой я всё яснее понимаю, что начинаю нуждаться в нем — слишком сильно, слишком опасно.

Вчера мы обнажили друг перед другом самые уязвимые места. Даже больше — мы вслух проговорили свои надежды на будущее и назвали самые большие страхи.

Мои он угадал еще прошлой ночью. Один из них прямо противоположен его собственному. Я не хочу быть заголовком, но хочу жить жизнью, достойной того, чтобы о ней писали.

Второй страх вырастает из первого. Я боюсь однажды согласиться на меньшее. В жизни. В карьере. И, страшнее всего, в любви.

Снова глядя на него, я чувствую благодарность за то, что он появился в моей