Клятва Хана - Наташа Айверс

Шаман Иркеш-Тамга — древний, сухой, в меховой шапке с подвешенным на затылке клыком медведя — склонился над ложем, куда Баянчур только что опустил Ли Юн. Она не стонала — дыхание шло короткими хрипами, губы отливали синим. Щёки были белее зимнего снега.

— Быстрее, — хрипло бросил новоиспеченный каган, откидывая мехи и присаживаясь рядом. — Она… она сказала мне… Вода, ягода… ещё что-то…

— Рвотное, — откликнулась старшая дочь Ашлик, стоявшая чуть поодаль. Она робко шагнула вперёд, пригладила тёмную косу. — Она давала этот отвар моему сыну три недели назад, когда он с мальчишками раскопал под снегом орехи и съел их на спор… Она рассказала мне состав. Тёплая вода, щепотка соли, красная ягода барбариса и чуть-чуть мёда в горячий отвар. Ещё уголь — чтоб связать отраву в животе. И корень полыни — горечью вывернет всё наружу.

Баянчур бросил коротко:

— Давай. Живо.

Пока Ашлик с дочерью готовили отвар, Шаман Иркеш-Тамга поднёс к лицу Ли Юн тутун, курильный сосуд, с тёплым дымом — в отдушку капал смолой арчи и крошил сухую полынь. Морщинистые пальцы бережно раздвинули ей губы, проверили горло, коснулись налёта на языке. Затем он опустил ладонь на грудь Ли Юн — чувствуя тяжёлый, рваный стук её сердца.

— Готово, каган. — Ашлик протянула мутноватый отвар Баянчуру и поставила у головы Ли Юн старую пузатую миску с насечками по краю. Обычно в ней держат корм для собак или лошадей, а теперь и для рвоты сгодится.

Баянчур придерживал Ли Юн под спину, когда её начало выворачивать. Ашлик тихо шептала что-то себе под нос, протирая лоб хатун мокрой льняной тряпицей. Баянчур снова и снова вливал отвар через посиневшие губы, а Ли Юн нещадно рвало, пока Ашлик не сказала прекратить после того как в миске показалась кровь — тогда он остановился и глухо выдохнул, уложив жену на подстилку. Шаман склонился, всматриваясь в жидкость, что выходила из Ли Юн.

Он замер. Пальцы сжались на рукояти маленького ножа, которым он отрезал травы. Губы шевельнулись.

— Полынный яд. Горькая камедь. Желтая слюда… — Иркеш-Тамга пробормотал в тяжёлом молчании. Его голос скрипел, как песок по сухой коже. — Кто-то смешал три корня. Один разогревает нутро, другой жжёт горло, третий забирает дыхание, глушит сердце.

Он перевёл взгляд на Баянчура:

— Не всякий шаман соберёт такое. Это яд кочевников. Старый, как степь. Кто дал — хотел, чтобы смерть была мучительной.

В шатре воцарилась ледяная тишина — никто не решался поднять глаза на кагана. Лишь Ашлик не отводила взгляда: она всматривалась в лицо Баянчура, будто искала в его чертах надежду для Ли Юн.

Шаман распрямил спину. Его выцветшие от времени и выжженные солнцем глаза встретились с глазами кагана. Там не было страха — хоть все знали: вестников дурных новостей не любят в ставке. Шаман пережил войну с Гёк-Тюркским каганатом Ашина-ханов, благословлял Баянчура на схватку с карлуками и выжег себе шрам на груди в честь умершего великого кагана — ему нечего было терять.

— Баянчур Бильге-Кул Каган, — сказал Иркеш-Тамга. — Твою жену отравили. До рассвета она может и не дожить.

Слова шамана ударили в грудь тяжёлым камнем — так, что дыхание спёрло. Баянчур сидел, держа Ли Юн за запястье — крохотное, тонкое, с едва заметным следом от браслета, который она любит носить. Он бессознательно перебирал её пальцы.

Каган мотнул головой.

— Что… что мы можем сделать? — его голос, глухой и низкий, сорвался и прозвучал чужим даже для него самого.

— Гнать жар камнями и отварами, — отозвался Иркеш-Тамга. — Пусть пот льётся ручьём — так яд выйдет из крови. Ещё корень женьшеня — для сердца. Может, вытянет.

Шаман медленно втянул воздух:

— Но решать не нам с тобой, каган. Всё решит Небо. Её жизнь теперь в руках Тенгри.

Молчание воцарилось в шатре. Никто не глядел на кагана — никто не хотел видеть, как застывают его плечи, как вздуваются жилы на шее и ходят желваки под скулами. Ашлик за спиной шамана тихо выдохнула, вытирая край чаши. Её глаза метнулись к Таскилю — тот стоял у входа, впившись взглядом в меховую дорожку под ногами, смаргивая влагу из глаз.

Баянчур снял повязку с головы жены, провёл пальцами по влажным волосам Ли Юн. Одна прядь выбилась из-под серебряной заколки — лёгкая, как паутинка, прилипла к её виску. Он медленно выдохнул — будто что-то царапало рёбра изнутри.

— Вон. Все. — сказал он глухо.

Шаман поклонился так низко, что клык медведя на загривке качнулся. Иркеш-Тамга ушёл, не оборачиваясь — он шёл звать дух предков, просить у Тенгри силы для больной. Ашлик метнулась следом, подталкивая шаманов и лекарей прочь. Таскиль остался снаружи, у самого выхода, спиной к шатру, охраняя порог. Ашлик, выходя последней, коснулась его руки, и он взглянул на неё. Она кивнула и встала рядом, готовая, если понадобится, вернуться в шатёр.

Когда последний мех у входа опустился, отделяя их от ставки, Баянчур сел — прямо на ковёр из козьих шкур. Осторожно приподнял Ли Юн с ложа и притянул к груди. Её тело было обмякшим, но лёгким одновременно. Он уткнулся лицом в её волосы, холодные, пахнущие травами, дымом очага и ей одной присущим запахом.

Плечи кагана вздрогнули. Не от рыданий — от ярости, что прожигала изнутри сильнее всякого яда.

— Ты не умрёшь. Слышишь? Не смей. Не смей… — его губы шевелились у её виска. Голос царапал горло. — Не оставляй меня, когда мы только нашли друг друга…

Он уложил её обратно на меха, бережно, как ребёнка. Коснулся губами её обескровленных губ, а затем выпрямился, шагнул к выходу и резко откинул тяжёлый мех.

На пороге стояли бледный Таскиль и Ашлик с красными глазами. Баянчур махнул рукой, и Ашлик скользнула внутрь, чтобы быть рядом и присматривать за Ли Юн в его отсутствие. Таскилю он жестом велел оставаться на пороге и охранять вход, а сам рванул в тёмную морозную степь.

За шатрами уже собирались воины — те, кто спит вполглаза и ест в седле, кто готов умереть за род и кагана. Те, кто чтит человека, а не пустой титул или заслуги предков.

Он остановился среди них — и закричал. Как медведь, которому стрелой прошили сердце. Глухо, надсадно — так, что один молодой жеребец на коновязи взвился и рванул повод. Крик разнёсся над ночной ставкой — сорвал воронов с верхушек юрт, пробудил в сердцах людей древний страх.

Крик кагана стих,