Клятва Хана - Наташа Айверс

местами, скользя по его телу — то мягко, то с нажимом, как будто каждое движение подталкивало её ближе к краю. С её губ срывались стоны, переходящие в тонкие, пронзительные крики с хрипотцой. Он простонал сквозь стиснутые зубы — чувствуя, как слишком быстро подступает оргазм… но не остановил её. Хотел бы — оттянуть удовольствие, но не смог. Слишком сладко было видеть, как она мечется на нём — жадная, влажная и властвующая над его телом. Он вцепился ей в бёдра, стискивая пальцами, как хищник, не желающий отпускать добычу.

А когда она сжалась — вся, разом, выгнувшись, зарывшись пальцами ему в плечи — он подхватил её за талию, зарычал сквозь стиснутые зубы и рванул на себя, вбиваясь снизу — резко, яростно, глубоко. Один особенно сильный толчок — и она закричала, пронзительно, с надрывом, протяжно. Рухнула на него всем телом, дрожащая, задыхающаяся. Её внутренние мышцы сжимали его в горячих спазмах, втягивали, держали плотно — и он не сдержался. Глухий стон вырвался из груди, почти звериный, когда он излился в неё — мощно, до конца, захлёбываясь в их общей волне.

Жена обмякла, уткнувшись щекой в его грудь.

— Ну и чем, по-твоему, это мне поможет? В убеждении Совета? — прошептала она, не открывая глаз, всё ещё пытаясь отдышаться.

Он сам ещё не пришёл в себя: грудь тяжело вздымалась. Медленно провёл пальцами по её спине, ощущая, как кожа подрагивает. Затем наклонился и поцеловал её в плечо.

— Забудь про совет. Думай о муже. И о том, что тебя ждёт этим вечером, — сказал он, спускаясь губами по её телу, оставляя влажный след на её груди, животе… всё ниже.

— Это была только первая часть утра, — добавил он с хриплой усмешкой, поймав её удивлённый взгляд. — Я тебя не отпущу, пока не перестанешь думать совсем.

Хан своё слово сдержал. А спустя пару часов — уже одетая, с покрытыми волосами и серьёзным лицом — она шла рядом с ним в сторону шатра Совета. Как будто и не было утренней страсти, дрожи в коленях и его губ на её коже. Только ровная поступь, спокойный взгляд — а в глазах тот самый блеск, который предки кочевых народов называли знаком силы.

Солнце ещё не поднялось высоко, а воздух в шатре Совета уже был густым — от пара, поднимавшегося от мокрых плащей, застарелого пота, дыма и сдержанного раздражения.

Ли Юн вошла следом за мужем. Лицо — сосредоточенное, движения — размеренные. Только слегка дрожащие пальцы, сжимающие свитки, выдавали её волнение.

Старейшины уже сидели вокруг очага. Те, кого она знала по прежним советам в шатре кагана, кивали сдержанно, с уважением. А вот Токтак-бей — представитель знатного рода баргу, потомков великих воинов — сидел молчаливый, с лицом будто в камне высеченным. Он был глух на одно ухо, окружён сторонниками с вечно нахмуренными недовольными лицами, будто бы учуяли дурной запах. Лица — жёсткие, холодные, с прищуром. Ли Юн вспомнила слова Ашлик: семья Токтак-бея надеялась выдать Басар за будущего кагана. Но Баянчур выбрал её, опальную принцессу династии Тан.

— Совет приветствует тебя, хатун, — произнёс Токтак-бей, склонив голову. — Слово за тобой. Открой, зачем пришла.

— Я здесь, чтобы говорить о будущем, — спокойно ответила она.

Она развернула свитки. Речь её была продумана: предложения об организации переписи детей, об открытии малых школ в зимовках, постройка караван-сараев. Обучение не силой — а через уважение к старшим: к шаманам, матерям, старейшинам.

Она говорила уверенно, ровно — но видела: не слушают. Переглядываются. Хмыкают. Один что-то шепнул другому — тот криво усмехнулся.

— Довольно, — голос её остался невозмутимым. — Это не женская прихоть. Это будущее ваших внуков.

— Мы не китайцы, — резко бросил один. — У нас нет нужды в чернилах и грамоте. Лучше научить мальчишку стрелять и метать аркан, чем чернилами мараться.

— А девочек? — спросила Ли Юн. — Им нельзя знать счёт? Или понимать, когда купцы их дурят?

— Ты много знаешь, хатун, — проговорил Токтак-бей, едва заметно растягивая слова. — Но не забывай, кто ты. Ты — женщина. Мы же — мужчины — сидим здесь, обсуждая дела с отцами, не с наложницами.

Повисла тишина. Один из советников неловко подвинул чашу, не поднимая глаз.

— Хватит, — раздался голос сзади.

Баянчур встал. Медленно, но уверенно подошёл, встав рядом с женой. Его глаза были холодны, когда он обратился к советникам.

— Слушал вас. Долго. Ждал. Думал, может, вы поумнели. Но вы всё там же — в степях прошлого, где власть держится на крови и страхе, в старых юртах, с набегами в голове.

Он взял у жены свитки, сжал в кулаке.

— Реформы будут. Школы — будут. И учиться будут все — и мальчики, и девочки. Кто не поймёт по-хорошему — объясню иначе.

Токтак-бей приоткрыл рот, будто собираясь возразить — но тут каган, сидевший в глубине шатра, откинувшись на подушки, вдруг приподнялся и резко швырнул свою чашу в огонь. Чай зашипел, расплёскиваясь, глиняные осколки разлетелись у очага, заставив всех присутствующих вздрогнуть.

— Сказано ясно, — хрипло сказал Элетмиш Бильге-каган. — Наследный хан и его хатун говорят моим голосом. Будет — как они решили.

Никто не возразил.

А Ли Юн, не выказывая ни торжества, ни страха, медленно опустилась рядом с советниками. Перед ней лежали бумаги, чернила, расчёты. Она была готова — не спорить, а работать.

Когда они вышли из шатра Совета, ни она, ни хан не произнесли ни слова. Снег хрустел под сапогами. Шатёр остался за спиной, но напряжение ещё не покинуло плечи. Хан молча взял её за руку — крепко, уверенно, как берут не просто жену, а равного себе. Союзника. Умную женщину, которой позволено говорить на равных с советниками, которые полжизни смотрели на женщин свысока.

Она не улыбнулась. Только выдохнула. Так начиналась их зима. Когда-то уйгуры жили набегами. Меняли кобылье молоко на зерно, копили богатство в табуне, славу — в шрамах, власть — на крови. Но зимой 745 года каганат начал меняться. Сначала — по воли кагана и его сына, которые решили, что больше не будут зависеть от прихоти меча. Потом, постепенно — сам по себе.

Баянчур знал: набегом не выстроишь страну. Он видел Китай — и завидовал. Видел Согд — и учился. Слушал жену, запоминал, отбирал. Из её слов, из опыта врагов и союзников, он плёл новый узор державы.

Баянчур и Ли Юн начали с малого. Первым делом они приказали построить караван-сараи вдоль главных путей — как узлы обмена. Здесь путники могли оставить меха, шкуры или зерно