Клятва Хана - Наташа Айверс

Когда ханство начало крепнуть — знать потянулась ближе. Им нужны были места у костра, родство с властью. Я… не слишком сопротивлялся. Так появились жёны из знатных родов, наложницы… Всё как у всех. Она смирилась. Моя Алтун. Моё золото. Мой свет. Она знала — сердце моё билось только для неё. Но я поступал, как ханы до меня: женщин брал не ради них самих, а ради порядка. Ради традиции. Да и в походе — сам знаешь. Не привык отказывать себе. Почесать то, что чесалось. Только не учёл одного: у женщин глаз острее. Они видят то, что мужчины не замечают. Довольно быстро женщины в гареме поняли: с кем бы я ни провёл ночь — к утру я всё равно возвращался к любимой жене. А времена были неспокойные. Я надолго уезжал — и не заметил, как гадюки, что пригрел у себя на груди, осмелели. Однажды я вернулся… а тело её уже остыло. Не уберёг. Эльтегин меня так и не простил. А я всё откладывал разговор с ним. Всё ждал подходящего момента… Да и как просить прощения, если сам себя не можешь простить? Пока не стало слишком поздно…

Он на мгновение замолчал. Дыхание стало прерывистым, но голос — всё такой же твёрдый.

— Когда он погиб, и тебя привезли — я увидел в тебе не только силу рода. Я увидел гордость твоей матери и её народа. И тогда понял: я поступил с ней подло. Использовал, чтобы скрыть любовь к другой — к той, кого по-настоящему любил. А в итоге… не уберёг ни Алтун, ни нашего сына. Не уберёг и твою мать… и чуть не потерял тебя.

Он перевёл дыхание. Голос чуть охрип:

— После смерти Алтун, я тогда сорвался. Вырезал весь гарем. Всех — подчистую. Ты ведь знаешь: по закону, новый каган обязан взять в свой шатёр вдов прежнего. Так вот — я избавил моих наследников от этого. После моей смерти ты сам решишь, как жить. И никто не посмеет указывать тебе, с кем делить постель.

Он опустил взгляд, потом снова поднял — ясный, хоть и немного усталый.

— Я готов к смерти. К встрече с Алтун и Эльтегином. Но пока жив — буду рядом. Если потребуется, усмирю совет. Поддержу тебя, что бы ты ни выбрал. А когда меня не станет — всё ляжет на твои плечи. Тогда ты будешь один. И главное, сын… не повтори моих ошибок.

Баянчур глухо усмехнулся:

— Куда уж мне вторую жену. Мне бы с этой справиться.

Каган закашлялся. Глухо, с надрывом. Но глаза его — блестели.

— Придёт время… старейшины станут требовать. Знать будет давить, кланы — шептать. Каждый потянет в свою сторону. И тогда тебе придётся выбирать. Запомни: выбирай не только разумом, но и сердцем. Холодный ум может вести народ — но если сделанный выбор идёт вразрез с выбором сердца, всё, что ты построишь, рассыплется в прах.

Баянчур долго молчал, обдумывая услышанное. Наверное, это был их первый по-настоящему откровенный разговор. Лицо оставалось неподвижным, будто каменным — но в глазах на миг мелькнуло что-то уязвимое. Потом он поднялся. Поклонился отцу — низко, с уважением.

— Я запомню. Спасибо, отец.

И вышел в ночь. За ним в шатёр потянулся холод ночи. Перед входом в свой шатёр Баянчур остановился, зачерпнул холодной воды из бадьи — умылся, оглядывая ставку.

Небо уже серело, но луна всё ещё светилась — упрямая, холодная, как бледное око богини, что равнодушно смотрит на дела людей. Ставка дремала. Костры гасли, стража зевала, ветер шевелил верёвки и флажки на вершинах шатров. Жизнь вокруг была всё той же — а в нём самом будто внутри всё разом разделилось: на то, что действительно важно… и на всё остальное.

Он вошёл в шатёр. Внутри было тихо. Она лежала на их ложе — её силуэт угадывался у дальней стены, укрытый мехами до подбородка. Но по дыханию он понял: она не спит. Он не стал ничего говорить. Просто сел. Разулся, молча лег рядом, стараясь не коснуться — и всё равно ощутил её тепло, её запах. Думал, как заговорить с ней, как простить — не уронив своей гордости. Как заставить её пообещать больше ничего от него не скрывать.

И вдруг — лёгкое касание. Сначала её пальцы коснулись его плеча. Осторожно. Как будто спрашивали: можно? Он не ответил. Только чуть развернулся — и встретил её глаза.

Темнота скрывала всё, кроме её глаз. Они были влажными. В них было многое: и страх, и упрямство, и какая-то… детская надежда.

Он не выдержал.

Протянул руку. Погладил по волосам. По щеке. Притянул ближе. В свои объятия.

И тогда она заплакала. Беззвучно. Без истерики. Просто слёзы — тихие, горячие — орошали его грудь, как весенний дождь в степи.

Он обнял её ещё крепче. Его сердце сжалось. Он пробурчал:

— Перестань… Не могу видеть твои слёзы, — и прижал к себе, как мужчина, потерявший и вернувший самое дорогое.

А когда слёзы полились ещё сильнее, он начал целовать её — тихо, едва касаясь: в лоб, в висок, в щёку, в солёные от слёз губы. Не из желания — из нежности. Его ладони скользили по её волосам, спине, плечам — утешая, успокаивая, впитывая её боль. Он целовал, пока её слёзы не иссякли, пока дрожь не утихла, пока она сама не потянулась к нему навстречу — с поцелуями, с жаждой быть ближе.

Они не говорили. Не спрашивали, кто был прав, кто виноват.

Они просто прижимались друг к другу — тихо, бережно, как два сердца, что снова научились биться в унисон.

И когда его ладони скользнули под ткань, а её дыхание стало неровным, это было не страстью. Это было доверием. Прощением. Клятвой без слов.

Он касался её медленно, почти благоговейно — будто боялся, что она исчезнет, стоит лишь надавить сильнее. Пальцы скользили по коже, как по шелку. И она отвечала — всем телом. Больше не стесняясь, не прячась, не скрывая своих эмоций и страсти. Целовала и трогала, где хотела и как хотела, наслаждаясь каждым его откликом на её ласки — как женщина, которая наконец позволила себе быть самой собой.

Он принял её такой, какой она была: горячей — с ним, молчаливой — на людях. Упрямой, ранимой, скрытной, независимой. Сложной. Его женщина… она — такая разная, но вся его.

И когда их тела наконец соединились, не было ни резкости, ни спешки.

Только тепло. Долгое, размеренное