Клятва Хана - Наташа Айверс

Баянчур слушал, затаив дыхание. И в нём росло ощущение… удивления. Восхищения. И — гордости.

Отец вдруг тихо произнёс:

— Что скажешь, сын?

Баянчур вздрогнул. Его заметили. Конечно. Старый лис всё знал. Наверное, специально позвал его, якобы по важному делу, чтобы сын всё услышал.

Он подошёл к собравшимся. Ли Юн тут же замолчала. Спина выпрямилась, лицо стало отстранённым — будто надела маску. Села ровнее, потупив взгляд.

— Что же ты смутилась? — шепнул он ей, садясь рядом и слегка подталкивая её плечом. — Я тебя уже видел. Настоящую.

Она покраснела, но не ответила.

— Видел, как ты споришь с советниками отца, как споришь с каганом, — добавил он с мягкой ухмылкой. — И мне это нравится.

Он продолжил разговор как ни в чём не бывало. Ли Юн поначалу держалась скованно, но постепенно разговор затянул её вновь. И, к удовольствию Баянчура, она снова оживилась: смеялась, прикрывая рот рукавом, жестикулировала, спорила, убеждала — и была такой, какой он любил её видеть. Пылкой. Он смотрел — и не мог отвести взгляда. А старый каган, глядя на сына, довольно улыбался. Всё вышло так, как он и надеялся.

Совещание закончилось ближе к вечеру. Старейшины один за другим покидали шатёр, кланяясь кагану и негромко прощаясь с Ли Юн — сдержанно, но с уважением.

Когда последний вышел, каган хмыкнул, провёл рукой по бороде и сказал:

— Сильна языком твоя жена, Баянчур. То, о чём мы молчали, она выкладывает без стеснения — и всё по делу. Да ещё и говорит так, что заслушаешься.

Хан посмотрел на Ли Юн. Она уже поднялась, собирая свои записи, травы и перевязки — снова в привычной, скромной манере. Но в руках была та же уверенность, что и ранее, на совещании. А в глазах — жар, который не скроешь никакой покорной маской.

— Умна, — коротко сказал Баянчур. — Упряма. И не всегда спрашивает разрешения.

— Так это же хатун, — рассмеялся каган. — Гордая, как волчица. Попробуй-ка прикажи — укусит. Но за своего хана в глотку вцепится. Таких не держат на поводке. С ними идут рядом — если хватает духу.

Он откинулся на подушки, закрыл глаза.

— Ступайте. Мне нужен сон.

Они вышли вместе. Ли Юн шагала чуть впереди. Уже за пределами шатра ветер разметал её волосы, на щеках играл цвет заката, а в глазах — всё ещё плескалась энергия прошедшей беседы.

Баянчур шёл чуть позади. В его взгляде — тёплая насмешка и непривычная мягкость. Он протянул руку и, не говоря ни слова, взял её за пальцы — крепко, но бережно. Она чуть замедлила шаг, не оборачиваясь, но не вырвалась. Так они и пошли дальше — вместе, держась за руки.

Ветер тянулся за ними — прохладный, но ещё терпимый. Зима была близко.

Та самая, что испытывает стойкость людей, выдувает слабость из костей и приносит с собой не только холод, но и перемены.

Баянчур ещё не знал: эта зима изменит не только их с Ли Юн — но и весь каганат.

Глава 27

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Зима 745 года.

Он проснулся, но не шевелился. Лежал, слушая, как потрескивает огонь в жаровне, а снаружи завывает ветер. Шерстяные занавеси на входе не впускали мороз. В шатре было тепло, тихо и уютно. Ли Юн лежала на спине, укрытая мехом до плеч, но не спала. Глаза были открыты, на лице — задумчивое выражение.

— Волнуешься? — прошептал он.

Она не ответила, только чуть кивнула.

Он провёл пальцами по её щеке — тёплой, гладкой.

— Сейчас я тебе помогу.

Баянчур коснулся губами её шеи. Затем — ключицы.

— Не мешай мне думать, — сказала она, но его рука уже скользнула по её бедру.

— Баянчур… — Она хотела остановить его, но он не дал. Перехватил её запястье, мягко удерживая.

— Тс-с. Не думай ни о чём. Просто лежи… и чувствуй, как тебя хочет твой хан.

Он склонился к её груди, поцеловал. Лизнул. Втянул сосок, согревая дыханием, наслаждаясь тем, как её дыхание сбилось.

Она стиснула зубы. Всё ещё боролась. Её рука легла на его щеку.

— Ты не честен, — прошептала она. — Делаешь это, чтобы я не думала.

Он повернул голову, поцеловав её ладонь и кивнул.

— Не думай. Ни о ком. И ни о чём. Только о нас.

Он двинулся ниже. Между её бёдер было уже тепло и влажно — несмотря на её сопротивление. Язык скользнул по пульсирующему местечку. Она дёрнулась. Вздохнула. Зарылась пальцами в его волосы, едва слышно выдохнув. Притянула его ближе.

Он не торопился. Он ласкал её, как умел ласкать только тот, кто знал каждый её изгиб, каждую чувствительную точку. Он приподнимал голову, ловя её взгляд — и, не моргая, вновь опускался к средоточию её желания, будто говоря: «ты для меня важнее всех».

Она сорвалась первой. Схватилась за его плечи, потянула вверх.

— Возьми меня.

— Сначала ты. Покажи, как жаждешь.

Он лёг на спину, потянув её на себя. Она, не колеблясь, оседлала его, наклонилась — и приняла его член в себя медленно, тяжело, со сдавленным стоном, двигаясь неспешно, будто проверяя, насколько он готов отдать контроль. Он не мешал. Смотрел. Вдыхал её запах — кожи, волос, жара её желания. Лежал, любуясь, как её чёрные пряди ложатся на грудь, щекочут ему живот, как румянец поднимается от шеи жены к её точёным скулам. Руки его скользили по её спине — от лопаток до бёдер. Когда она ускорялась, он прижимал её крепче — чуть грубее, чуть глубже, подсказывая ритм. Приподнимался, ловил губами вершинки сосков — горячие, тугие, — втягивал их в рот, заставляя её выдыхать и сдавленно всхлипывать.

Он скользнул рукой между их телами, нащупал её шелковистую, пульсирующую точку там, где было жарко и влажно, и начал ласкать, потирая большим пальцем — точно, знакомо, как умел только он. Она всхлипнула, откинула голову, обхватила его крепче дрожащими коленями — будто сама молила: «ещё».

Под его пальцами её плоть трепетала, звенела от напряжения. Она дышала всё чаще, судорожно вздрагивая, бедрами то прижималась, то откидывалась назад — как натянутая струна. Он чувствовал, как внутри неё нарастает волна. Её дыхание стало прерывистым, движения — резче. Она больше не могла сдерживаться. Подалась вперёд, опёрлась ладонями о его грудь. Щёки пылали, губы приоткрылись — с них срывались глухие стоны, прерывистые, с хрипотцой, всё громче. Она двигалась всё быстрее — терлась о него, прерывисто, рывками, как будто в отчаянном стремлении сорваться. Прижималась к нему самыми чувствительными, налившимися жаром