Клятва Хана - Наташа Айверс

Отец, будто почувствовав его взгляд, обернулся ко входу и едва заметно усмехнулся. А потом снова посмотрел на Ли Юн, поднявшую голову и заговорившую.

— Я не вхожа во дворец, — честно сказала она. — Меня изгнали, когда была ещё ребёнком. Воспитывалась у наставницы на границе перевала Юймэньгуань. Я не знаю никаких дворцовых тайн и не участвовала ни в каких интригах. И мне никто не угрожает.

Тут в разговор вмешался третий голос.

— Теперь угрожают.

Она вздрогнула. Обернулась.

У входа стоял Баянчур. Он смотрел на неё.

— Тебе пришло письмо. С виду — зовут во дворец: будто бы император желает провести зиму рядом с дочерью. Но между строк — угроза: вернись… А также — напоминание, чья воля позволила тебе жить. Это писал не отец, скучающий по ребёнку. Это писал правитель, который не привык, чтобы ему отказывали.

Ли Юн чуть опустила голову. Голос её стал тише:

— Я… подчинюсь твоей воле. Если велишь — отправлюсь. Но если вольна решать — .. позволь мне остаться. Я не хочу возвращаться туда. Ни как дочь, ни как гостья.

Повисла пауза. Он не сразу ответил. Подумал, потом медленно кивнул:

— Да будет по-твоему. Гонец уже ушёл — передаст твои поклоны и слова извинения.

Ли Юн кивнула и опустила взгляд. Напряжение в её глазах рассеялось как дым над очагом. Не говоря больше ни слова, она принялась собирать повязки, травы и мази — давая понять, что оставит мужчин наедине.

Однако когда она проходила мимо мужа, он вдруг перехватил её за запястье — не грубо, но так, что стало ясно: остановиться придётся.

— Ты не поприветствовала меня этим утром, хатун, — произнёс он вполголоса, наклонившись ближе.

Она замерла. Подняла глаза. Смутилась.

— Светлого утра, мой хан… — тихо сказала она.

Он усмехнулся — уголком губ, быстро. Затем склонился ещё ближе — так, что его дыхание коснулось её уха, будто жар от очага. По коже побежали мурашки.

— Так можешь приветствовать отца. Или охрану.

Она заморгала. Щёки налились предательским румянцем. «Что он имеет в виду?»

— Как же следует приветствовать… хана? — спросила она едва слышно.

И тут он обхватил её за затылок, притянул к себе и поцеловал — резко, властно, без колебаний. Поцелуй был глубоким, жадным и свежим, как глоток ледяной воды после долгой дороги. У неё перехватило дыхание.

Из глубины шатра раздался едва различимый смешок кагана — хриплый, ехидный, будто он заранее предвидел такой исход. Только тогда Баянчур отстранился. Его губы по-прежнему были близко к её уху. Голос — низкий, сдержанный, но с угрозой и жаром одновременно:

— Так и будешь встречать меня по утрам. Где бы ты ни была. При всех — значит при всех. Выбор за тобой.

Она вспыхнула. Возмущение поднялось в груди… но в глубине что-то шептало: он способен на большее. Лучше не дразнить и не испытывать его терпение. Поэтому, собравшись с духом, она поднялась на носочки — и коснулась его щеки губами. Быстро. Смущённо.

Он кивнул, губы дрогнули:

— На этот раз… сойдёт.

Он отпустил её руку и пошёл к отцу, будто и не было этих поцелуев. Ни тени смущения от того, что только что поцеловал жену прилюдно — пусть и при единственном свидетеле. Но ведь это был не кто-нибудь — а сам каган. Его отец. Повелитель племён. А Баянчур будто даже не заметил. В то время как Ли Юн казалось, будто земля уходит из-под ног — за ту вольность, что позволила себе: прикоснуться к мужу на глазах у другого!

Опустив глаза, она поспешно вышла из шатра. Ветер ударил в лицо — холодный, бодрящий, — остужая пылающие щёки. Она шла быстро, не оборачиваясь, будто сама не знала, от чего убегает — от смущения, от его поцелуя или от самой себя.

Но, пройдя всего несколько шагов, замедлила шаг… и вдруг поймала себя на том, что улыбается… без причины.

Стратегия хана сработала. С тех пор Ли Юн действительно стала приветствовать его поцелуем каждое утро, прежде чем выйти из шатра. А иногда и дважды, если первый поцелуй перерастал во что-то большее… И тогда они засыпали вновь, обнявшись, кожа к коже, под одним мехом до рассвета. Ничто не могло сравниться с тем чувством, что его охватывало, когда она тянулась к его губам, когда он чувствовал её дыхание на своих губах и её пальцы в своих волосах.

С каждым днём Элетмиш Бильге-каган обретал силу. Медленно, но заметно. Шутил, ворчал, ел понемногу. А Ли Юн… удивительно много времени проводила в его шатре.

Баянчур это заметил, но не вмешивался, пока его не позвал отец. Откинув полог — он не вошёл сразу. Остановился у порога, где было темно и тихо. Слышно было, как потрескивает огонь в жаровне и ведется живой разговор.

Жена говорила. Уверенно, живо, без обычной сдержанности.

— Если хотим удержать людей в каганате, нельзя полагаться только на силу и страх. Если хотим, чтобы народ рос — дети должны учиться. Не только сыновья — и дочери тоже. Пусть будут школы. Надо, чтобы народ оседал, а не вечно кочевал с караванами.

Баянчур замер. В её голосе — страсть. Он не слышал такого от неё раньше. Она будто забыла, кто она и перед кем говорит. Речь её была полна огня, будто сама Умай вложила слова в её уста.

— Если откроем проход через долину Халхин, — продолжала она, — будем торговать с согдийцами без посредников. А если ввести сбор воды в оседлых селениях и обложить податью только внешние караваны, — нашим воинам не придётся больше искать добычу в дальнем походе или служить в охране за медь, покидая свои семьи, чтобы заработать. Они станут хозяевами собственной земли.

— Но степняки не примут, — сказал чей-то старческий голос. — Мы — народ кочевой.

— Народ примет, если увидит, что его дети живы, сыты и умеют писать своё имя, — спокойно возразила она.

Баянчур прислушивался. И только теперь понял: в шатре помимо его отца были лояльные кагану советники. Только те, кому можно было доверять.

И среди них — его жена. В центре.

— А если род воспротивится — не захочет менять старый уклад? — вдруг спросил каган.

Ли Юн не растерялась:

— Значит, народ должен услышать. Но не окрик — слово. Не страх — разум. Пусть поймут: мы не ломаем их уклад, мы его оберегаем. Мы подарим детям путь — где есть выбор. Иначе каганату суждено быть крепким лишь до первой засухи… или