Клятва Хана - Наташа Айверс

— Где вы были, когда она стреляла?

— За шатром совета. Там, где бочки и котлы. Получилось хорошее прикрытие. И виден был весь склон, где кагана окружали. Её стрелы спасли ему жизнь. — Он посмотрел прямо хану в глаза. — И мне тоже.

Молчание повисло между ними, лишь где-то в углу потрескивали угли. Раненые воины, затаив дыхание, прислушивались к беседе.

— Я не знаю, откуда на ней было столько крови, — тихо добавил Таскиль. — Когда очнулся — её одежда уже была вся в крови. Лицо. Руки. Но лицо было спокойным. Она не дрожала, двигалась ровно. Вот я и подумал, что… не её кровь. — Он снова вздохнул. — Я бы хотел сказать, что я спас её. Но это она спасла меня. И кагана. А значит — за мной теперь её боручлык. Долг жизни. И ещё… — он замолчал, хмурясь. — надо стрелы подсчитать. Я приказал отдать ей все стрелы, что у нас были с собой. Перед тем как меня ранило, ни одной не осталось. Все ушли в цель.

Хан молча кивнул. Постоял, затем повернулся к выходу.

— Живи, багатур.

Уже отодвигая полог, он бросил через плечо:

— Когда встанешь — станешь у её шатра. Будешь отвечать за её охрану. С этого дня ты — её щит. Жизнь за жизнь.

Таскиль приподнялся, опираясь на локоть.

— Это честь для меня, хан. Как клялся — так и исполню. Слово даю.

Хан задержал на нём взгляд, потом отвернулся и, отодвинув полог, вышел в сгущающиеся сумерки.

Баянчур шёл через обугленную ставку — туда, откуда, по словам Таскиля, она стреляла. Краем глаза замечая следы боя, он шёл, как хищник по следу, и сердце билось глухо. За шатрами совета было пусто. Он обогнул котлы, обошёл бочки… и замер.

Тело.

Лежало на боку, почти скрытое перевёрнутой корзиной и шкурой. Кожа — смуглая, волосы заплетены в тугие тюркские косицы. На запястье — обрывок ленты с племенным знаком.

Хан медленно опустился на корточки. Осмотрел раны.

Не было ни одного чистого, точного удара. Всё — рваное, неровное. В бок и в горло— косо, под углом вверх как если бы держащий оружие был низкорослым. В грудь — не в сердце, а сбоку, вслепую, откуда торчал уйгурский ятаган.

Он знал, как убивают багатуры. Удар, максимум два. Один — в шею. Один — в сердце. Почти без крови — всё уходит внутрь.

А здесь… всё иначе.

Следы борьбы. Земля взрыта, как будто кто-то упал, сопротивлялся. Царапины на коже убитого от ногтей. Баячур был уверен — этот убит не Таскилем и не его воинами, а его женой.

Она сражалась. Не как воин. Как женщина, у которой не осталось выбора. До последнего. Он увидел на траве походный лук уйгуров. И — рядом — пустые колчаны. Он насчитал пять.

Баянчур встал.

Теперь он знал, чья кровь была на ней. Откуда пятна на её лице, волосах, груди. Она её пролила. И всё внутри него сжалось. Гнев — исчез. Осталась тишина. И благодарность. Он склонил голову. Благодарил Тенгри — за то, что не отвернулся. Умай — за то, что сберегла его жену. И предков — за то, что шепнули ему в то утро: не уходи.

Он выдохнул, развернулся, глядя в сторону шатра, где спала она, его хатун… его волчица.

В шатре Кагана собрались самые преданные: Толун, Кюль-Барыс — седой, с ястребиным взором; трое старших багатуров; воевода Хурил-Таш, ещё не сменивший окровавленную одежду, и юный сын Туглука, пришедший вместо раненого отца.

Баянчур сидел прямо, не опуская взгляда.

— Согдийцев из каравана, — сказал он, — всех — допросить. Выяснить: что знали, кого везли, чьё золото. Женщин и детей — в отдельный шатёр, разговорить. Без крови. Пока не разберёмся.

Хурил-Таш кивнул.

— Будет сделано, мой хан.

— Тумасы, — продолжил хан, — старые союзники. Гонец кагана сообщил, что не будет ни мехов, ни соли, ни обещанных жеребцов. Что старейшины отказались признавать власть Кагана. И будто у них — гость. Изгнанный тудун — племянник моего отца и предатель.

Он сделал паузу.

— Гонца и его семью — под стражу. Пока не выясним, лжёт ли он.

— Разведка? — спросил один из багатуров.

— Уже отрядил. Трое лучших. Их цель — узнать, что происходит у тумасов.

Кюль-Барыс медленно поднял взгляд:

— Ты думаешь, за нападением — стоит опальный тудун?

— Я думаю, — тихо сказал хан, — что это может быть как тудун, так и император Тан. Он уже не раз поддерживал проигравшего, чтобы не дать вырасти сильному. Возможно они приютили одного из наследников Ашина и держат его при себе, как оружие в ножнах — ждут момента. Шантаж или война — им всё равно. Им нужно, чтобы племена грызлись между собой. А потом… как шакалы… приберут то, что останется.

Наступила тишина.

— Я поеду? — спросил Кюль-Барыс.

Хан утвердительно кивнул.

— От Каганата. С посланием принцессы. Поедешь не один — с охраной. Борама возьмёшь. Он не только клинком владеет — у него язык гибкий. Согдийцев знает, тюрские корни у него. Может и добудет то, что силой не вытащить.

Он обвёл всех взглядом.

— Если династия Тан играет против нас — мы должны знать наверняка. А не гадать.

В этот момент в шатёр вошёл стражник, приложив кулак к груди.

— Хан, гонец с заставы. Пришло письмо. Для принцессы. От советника императора.

Баянчур протянул руку и медленно убрал письмо во внутренний карман халата.

— Я сам передам. Никому — ни слова.

— Как прикажешь, — склонился стражник.

Когда все вышли, Баянчур остался с Кюль-Барысом. Хан сломал сургуч, развернул свиток, затем протянул письмо советнику.

Кюль-Барыс пробежал глазами строки. Его губы сжались в тонкую линию. Он указал на одну из фраз и, не поднимая взгляда, тихо прочёл:

— «Да пребудет с ней благоденствие. Её добродетельность и верность достойны хвалы. Не забыла ли она, кому обязана жизнью в день, когда упокоилась её мать?»

— Они шлют благословение, как угрозу, — наконец сказал Кюль-Барыс.

— Думают, я не пойму. Думают, дотянутся до неё, пока я занят войной. — тихо сказал хан.

Он сжал кулак — до побелевших костяшек. Потом медленно разжал, словно возвращая себе контроль.

— Трон Чанъаня решил дотянуться до моей жены. Ошибаются — её я им не отдам. Они просчитались.

К исходу дня ветер стих над ставкой. Наступила тревожная тишина, в которой каждый звук казался громким: храп лошадей, потрескивание факелов, глухие шаги часовых.

Раненых собрали и распределили по шатрам. Дети и подростки помогали старшим: носили бурдюки с водой, мешки