Клятва Хана - Наташа Айверс

уже сейчас ясно: среди нападавших — в основном тюрки. Одни прятались в двойных днищах и за мешками — в согдийском караване. Остальные укрылись у устья Тогла, и ждали, пока основное войско уйдёт. Перебили охрану утром, сразу после нашего ухода из ставки.

— Если бы ты не остался со своими людьми… если бы мы не были настороже… — он мотнул головой. — Вернулись бы к выжженной земле. К мёртвой ставке.

Хан сжал челюсти.

— Досмотр был? Или нас предали?

— Был, хан. Но только по верху глянули. Торопились. Не проверили как следует… — багатур опустил глаза. — А охрану уже не спросить. Их вырезали первыми.

Баянчур молчал. В глубине его взгляда клокотал гнев, но он сдержался. В степи говорили: «остриё не точат, когда кровь уже пролилась». Это была старая истина — и сейчас она звенела в ушах. Он знал: сейчас не время для ярости. Сейчас — время решений, принятых холодным разумом.

— Казнить согдийцев? — спросил Толун.

— Пока нет. Сначала — допрос. Пошли.

За шатрами, в вырытой допросной яме, укрытой от посторонних глаз натянутой плотной тканью — как это делали при допросах военнопленных, слышались глухие стоны. Там допрашивали выживших врагов. Некоторые уже не могли кричать. Тюрки, притворявшиеся купцами, и раненые воины были связаны, избиты, в крови. Одни — с вырванными ногтями. Другие — с прожжёнными метками на теле.

— Кто из вас из рода Ашина? — глухо звучал голос Кюль-Барыса. Он весь был забрызган кровью. — Откуда приказ? Кто платил?

Ответа не последовало. Только плевок.

Кюль-Барыс вздохнул.

— На кол, — сказал он и кивнул стражникам.

Стук. Визг. Потом — хрип, захлебнувшийся в собственной крови. Один из пленных завыл — по-звериному, надрывно. Он смотрел, как корчился на колу его товарищ, — и животный страх вырвался наружу.

— Я скажу! Всё скажу! Не убивайте! Пощадите! Мы… прятались в караване! Под фальшивыми досками, под мешками с шерстью! Нас вёл Саргыл — тюрок! Он выжил после резни Ашина! Клянусь, я не знал! Я думал, мы просто идём как охрана! Я не хотел! Я не знал!

Он бился в путах, дергая ногами, и даже не замечал, как остальные пленные отвели глаза — будто от зачумлённого.

Солнце уже зашло, когда хан выбрался из ямы, где допрашивали пленных. Ткань, закрывавшая вход, хлестнула по плечу, пропуская резкий ветер. Он поднял взгляд к небу. Там, в вышине, медленно кружил орёл — свободный, гордый хищник.

Таким был его отец — Элетмиш Бильге-Каган. Тот, кто в прошлом году, в семьсот сорок четвёртом, положил конец угасающей династии Ашина и вознёс знамя нового каганата, провозгласив начало Уйгурского владычества. В те годы степь горела: уйгуры, басмылы, карлуки — союз трёх народов обрушился на Восточнотюркский трон. Победа досталась нелегко. Последний из Ашина, каган Хэлу, пал, обагрив песок своею кровью и ознаменовав конец шести десятилетий правления.

А спустя лунный круг — всего год — враги вернулись. Выжившие воины Восточнотюркского каганата, рассеянные по Согду, Карлукии и Тан, затаились, выждали и сегодня явились — не с конницей и знамёнами, а в подводах и мешках каравана, притворяясь купцами. Ждали часа. И ударили — подло, в спину.

Он стоял и смотрел, как орёл скользит в вышине, пока багряное небо не стало совсем синим. Ему хотелось выть: лучшие воины сегодня пали. А его отец… и он чуть не потерял жену. Но хан не воет. Хан ищет тех, кто послал этих шакалов на его землю. И обязательно найдет.

Те, кто пришли в караванах, были лишь клинком. Но чья рука сжимала рукоять? Кто дал золото — купцам, воинам, кузнецам? Кто ждал сигнала за пределами степи? Карлуки? Кто-то из рода Ашина, затаившийся в изгнании? Или чужая тень — заморский союзник?.. Он сжал кулак до хруста. Пусть враг верит, что ударил в спину и остался незамеченным. Пусть радуется. Сегодня хан хоронит павших. А завтра — начнёт охоту.

В шатре Кагана стояла тишина. Лампа на бараньем жире мерцала неровно, бросая дрожащие тени на войлочные стены. Воздух был густ от запахов — лекарств, крови… и близкой смерти.

На постели — его отец, Элетмиш Бильге-Каган. Грудь вздымалась неровно. Лицо — осунувшееся болезненно исказилось. Рядом на низком табурете дремал охранник, у стены — ещё двое.

Хан присел на корточки. Каган открыл глаза.

— Это ты… сын… — голос был слаб, еле слышен. — Баянчур…

Тот лишь кивнул. Пальцы отца — холодные — нашли его ладонь. Он сжал их, крепко.

— Не дай… им распылить всё… что мы собрали, — выдохнул старик. — Враги… не только снаружи. Смотри… и внутрь.

Глаза снова затуманились, дыхание участилось.

— Отец…

Каган чуть приподнял руку — будто хотел благословить, но сил не хватило. Она упала. Лишь взгляд на мгновение прояснился. В этом взгляде было всё: гордость, страх, любовь и прощание.

— Я справлюсь, — тихо сказал Баянчур.

Он не знал, услышал ли его отец.

Баянчур откинул полог юрты лекаря. Внутри было сумрачно и тихо, лишь горел в глиняной лампе жирный фитиль, источая терпкий запах трав. Повсюду были развешаны травы и коренья, а на низких столах громоздились чаши с мазями, бинты и сосуды с зельями. У стены — несколько лежанок. На одной из них сидел Таскиль.

Он был бледен, правая рука и нога перевязаны. Но спина — прямая, подбородок — высоко. Настоящий багатур.

— Хан, — тихо произнёс он и попытался привстать, но Баянчур махнул:

— Сиди. Говори. С самого начала.

Таскиль сглотнул, голос хриплый, но речь — чёткая:

— Когда ты отдал приказ увезти хатун, мы повели её к шатру Кюль-Барыса. Но… она всё оглядывалась, а когда увидела, как кагана отрезают и как наши гибли. — Он тяжело вдохнул. — Она остановилась. Сказала, не уйдёт. Не могли силой, но… она хатун. Её слово, как и твоё — закон.

Хан не ответил. Только склонил голову, слушая.

— Взяла мой лук. Встала за шатром. Я дал команду прикрывать. Она… стреляла. Метко, как степная охотница. Я таких не видел.

— Ты был с ней всё это время? Почему она была в крови? — хрипло спросил Баянчур.

— Был. Пока не ранили. Помню, как убил всадника, но он успел проткнуть мне ногу копьём. Последнее, что помню — её руки и как она тащила меня в укрытие. Перевязывала. Говорила «иди, иди». Мы шли куда-то.

Он опустил глаза.

— Очнулся уже у шатра… вашего. Она вышла с кувшином и перевязала, а потом велела сидеть и ушла в шатёр… а я остался у входа с копьём, охранять. Прикрыл глаза… то ли уснул, то ли провалился. А когда