Клятва Хана - Наташа Айверс

приходит от невыносимого желания. Ему нужно было войти в неё, слиться, излиться в неё. Он стиснул зубы, удерживая себя. Ещё секунда — и… он припал к её груди — приник жадно, губами и языком лаская розовые, уже затвердевшие соски. Она застонала, выгнулась. А потом — резко — обхватила его поясницу ногами, прижимая к себе и безмолвно прося о большем. Его дыхание сбилось, он сжал её грудь грубо, по-мужски, щипая за соски, пока она не вскрикнула — и только тогда успокоил болезненные ощущения языком, облизывая кругами и целуя.

Ли Юн снова потянулась к его кафтану, чапану, пытаясь стянуть его с плеч. Но он сам, отстранившись от неё всего на пару мгновений, — одним движением — скинул верхнюю одежду, а затем и нижнюю рубаху, обнажив грудь, покрытую дорожной пылью и потом. А затем снова навис над ней, захватив губами правый сосок. Он не отпускал его, посасывая, пока она не задохнулась от остроты ощущений.

Целовала всё, до чего могла дотянуться: плечи, шею, скулы. Покусывала — будто нарочно, словно хотела оставить следы. Чтобы знал, чтобы помнил, кому принадлежит. Он слышал её дыхание — прерывистое, хрипловатое, — чувствовал, как она плавится у него на руках. Как тает, как тянется — просит. Ей хотелось быстрее ощутить его и его силу.

Чтобы убедиться, что он живой. Что всё по-настоящему. Что он не сон или видение. Что он реален и что рядом.

Он отстранился резко. Быстро. Сбросил остатки одежды, сапоги — будто они жгли кожу. Окинул её взглядом — полуобнажённую, растрёпанную, с покрасневшими губами и расширенными от желания зрачками. Молча опустился на колени, стянул с её ножек лёгкие ботиночки.

— Ты моя… — хрипло выдохнул, стягивая с неё шёлковые штаны.

Она лежала перед ним — трепещущая, да. Но не испуганная. Сильная. Его.

Хан навис над женой, упёрся своим членом прямо ей между ног. Лишь на миг заглянул в глаза — и резко дёрнулся вперёд. Двигался ритмично, но медленно, будто смакуя каждый толчок.

Ли Юн закусила губу, застонала, вцепилась в его плечи, спину — жадно, требовательно. Её тело выгибалось навстречу, она срывалась на всхлипы.

Он ощущал, как она плавится под ним, как дрожь проходит по её коже. И ликовал — потому что чувствовал: она почти на краю.

Он поймал её ногу — правую — за щиколотку, и потянул вверх, к себе. Ли Юн вскрикнула. Её глаза расширились, дыхание сбилось, тело выгнулось. Она поняла его намерение — и подалась навстречу, вцепившись в шкуры.

Он знал, что делает. Его движения стали резче, глубже. Он рисковал — и знал это. Каждый её стон, каждый судорожный вдох, то, как она обхватывала его внутри, как её бёдра обвивали его талию — всё это подталкивало к краю. А когда он смотрел вниз — туда, где его плоть входила в её тепло — желание вспыхивало так ярко, что перехватывало дыхание.

Он отводил её ногу вбок, шире, и вбивался снова и снова — то входя до конца, будто хотел раствориться в ней, то выходя почти полностью, мучительно медленно. Она стонала, задыхалась, выгибалась — и каждый её звук становился ему наградой. Его пульс сливался с её дыханием, с её телом, с тем, как волна собиралась внутри неё. Мышцы напряглись.

Он наклонился, снова захватив губами её сосок. И тогда её голос сорвался — не стон, а тонкий крик истомы и освобождения. Её тело содрогалось, рот был приоткрыт, ногти впились в его кожу.

Она была прекрасна.

Он увидел это. Словно солнце взошло у него на руках. И только тогда — с глухим, звериным стоном, с последним усилием — он последовал за Ли Юн, излившись в неё без остатка.

Ещё пару мгновений он оставался внутри. А потом — обмяк. Дрожь прокатилась по его телу. Он прижался, медленно опускаясь на неё, уложив свою голову на её обнажённую грудь.

Там — под кожей — он услышал жизнь. Её сердце. И впервые за этот день — отпустил страх.

Они оба тяжело дышали в объятиях друг друга и всё ещё отходя от накрывшего их оргазма. Но после пришло осознание: Ли Юн густо покраснела, не зная, как теперь себя вести с ханом. Ещё недавно она кричала на него, обзывала, царапалась и кусалась — а теперь, кажется, сама не знала, как смотреть ему в глаза.

Хан медленно поднялся, подошёл к бочке с водой. Обмыл руки и плечи. Потом, молча, склонился над ней, смочил чистую тряпицу — и только тогда заметил, как она торопливо натягивает на себя ткань, прикрываясь по пояс. Щёки пылали. Губы дрожали. Она старалась не смотреть на него, но он уже знал свою жену — и потому только хмыкнул.

— Ещё и стыдится, — пробормотал.

Ли Юн покраснела ещё сильнее.

Он обмыл её осторожно — шею, плечи, грудь, запястья, бёдра. Пальцы его были нежны и бережны.

Потом укутал, притянул к себе, опустился рядом и коротко скомандовал:

— Спи.

И она послушалась. Ли Юн положила голову ему на грудь. Глаза закрылись. Дыхание выровнялось, и он почувствовал, как её тело начинает отпускать напряжение. Уже почти задремав, убаюканная биением его сердца, Ли Юн показалось, что она услышала, как муж пробормотал себе под нос:

— У советника надо спросить… как будет по-китайски: «ослушаешься — отхожу плетью».

Когда жена уснула, хан медленно поднялся, натянул штаны, сапоги, накинул на плечи халат, подошёл к выходу. Откинул полог. И только на пороге задержал взгляд — на её затылке, на сбившихся в беспорядке волосах, на тонких пальцах, всё ещё сжимающих край покрывала.

— Упрямая… — выдохнул он, едва слышно. А потом, чуть склонив голову, добавил с хриплой усмешкой:

— Моя.

Глава 23

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Солнце клонилось к закату, багрянец заливал горизонт, запах гари и крови всё ещё висел над ставкой. Хан стоял перед шатром Кагана, молчаливый и угрюмый. У его ног — поверженные. Позади — сгоревшие юрты и повозки, изрешечённые стрелами тела, пятна крови, склонившиеся над ранеными жёны и дети. Шепот и плач вплелись в звуки степного ветра, гудящего в натянутых канатах шатров.

— У нас восемьдесят семь мёртвых, двадцать три тяжело раненных, — коротко доложил багатур Толун. — Из караванщиков осталось в живых восемь мужчин-согдийцев. Взяли их под стражу. Женщин и детей не трогали, но отходить от каравана им запрещено. И мы выставили охрану.

Хан кивнул.

— Кто ведёт допросы?

— Кюль-Барыс. Он ждёт тебя для доклада. Говорит,