Клятва Хана - Наташа Айверс

Первый удар копьём Баянчур даже не стал отражать — наоборот: шагнул вперёд и резко дёрнул древко на себя. Противник потерял равновесие, и в то же мгновение клинок Баянчура вошёл ему под рёбра. Хрип оборвался, а на ближайший полог шатра брызнула тёплая, тёмная кровь. Лошадь убитого всадника шарахнулась, заржала, дёрнула повод и унеслась в сторону загонов. Баянчур даже не пытался поймать её — не было времени.

Он орудовал клинком без пощады. Его голос — громкий, командный — перекрывал шум боя.

— В круг! Не рассыпаться! Вперёд, псы Кагана, держать строй!

Но строй трещал. Враги ударяли с двух флангов. Кто-то пустил огненную стрелу — и шатёр кагана вспыхнул, как сухая трава. Нападавших было в несколько раз больше. Стоило уйгурам сбить атаку первой волны, как шла другая. Им не удавалось вырваться, но Баянчур надеялся, что кагана удалось вывести из-под удара, а Кюль-Барыс уже увозит его жену и свою семью в сторону гор. В какой-то момент Баянчур успел только увидеть, как слева от него рухнул багатур из его охраны — стрела торчала из горла. Воин со щитом, стоявший с ним рядом, захлебнулся хрипом, согнувшись пополам от удара копья в бок.

Баянчур развернулся, чтобы отразить следующий удар. И тогда он увидел — чуть дальше, у линии священного очага, — своего отца.

Каган стоял в одиночестве. Его личная охрана из двадцати самых опытных воинов уже почти вся была перебита, но, судя по усеянному трупами пространству у шатра, унесла с собой втрое больше вражеских жизней. Один воин сдерживал натиск троих всадников — пока не пал под копытами. Кагана окружали, отсекая от центра ставки. Стрела ударила в бедро — он едва устоял, хватаясь за древко копья, чтобы не упасть. Враги уже мчались на него, занося палаши и копья — один, второй… третий.

Баянчур понимал — не успевает. Он был пешим. Они — верхом. До них — пять десятков шагов, и никакая ярость не сравнится со скоростью лошади.

Занеся ятаган, он всё равно бежал, спотыкаясь и скользя на влажной от крови земле, перескакивал через трупы, как вдруг…

Трое всадников, скакавших на кагана, рухнули с лошадей. Один за другим.

Один — со стрелой в глазнице. Второй — в горле. Третий держался за бедро, в которое вонзилась стрела с голубый опереньем.

Баянчур остолбенел лишь на миг, но даже в ярости разум его оставался ясным. Он тяжело дышал после бега, но всё же обернулся. Кто-то из его личной охраны только что спас кагана — выстрел пришёл от дальних шатров.

«Таскиль…» — мелькнуло у него.

Наверное, успел довести Ли Юн до шатра Кюль-Барыса и, вернувшись, вступил в бой. Хорошо, хоть вовремя и точно выстрелил, как и положено багатуру личной охраны.

Баянчур не знал — не мог знать, — что в этот момент всего в полусотне шагов от него за опрокинутыми котлами и нагроможденными бочками его жена стояла на коленях, ловко вытягивая из колчана очередную стрелу.

И те, что только что спасли его отца, выпустила тоже она.

Ли Юн не ушла, как было велено. Она постоянно оглядывалась и раньше других увидела, как всадники отсекают кагана от остальных. Видела, как пешие уйгуры яростно сражались, но потом всё равно падали на землю один за другим. Она видела, как от загонов во весь опор мчались около двух десятков конных багатуров — спешили на помощь кагану. Но их перехватила целая сотня вражеских всадников, встав стеной и отрезав путь. Как багатуры яростно бросились в бой. И она поняла, что они не успеют прорваться. Несколько тяжелых ударов сердца, и каган остался один. Не думая, она выхватила из-за плеча Таскиля его короткий кочевой лук. Тот только обернулся, хотел крикнуть, но промолчал. Увидел её глаза. Она уже натягивала тетиву, встав позади одного из шатров.

Таскиль молча встал рядом, отдавая приказы своим людям прикрывать её.

— Ты ведь не уйдёшь, да? — тихо, без укора, сказал он мрачно.

Ли Юн не ответила. Только натянула тетиву и выпустила первую стрелу, попав прямо в глаз всаднику, что прорывался к кагану.

Один из охраны окликнул его:

— Таскиль! Мы должны отвести её к Кюль-Барысу!

Таскиль не обернулся.

— И что прикажете? Оглушить её и волочь, как мешок с просом? — рявкнул он, не отводя взгляда от боя. — Она — хатун. Её слово не ниже слова хана.

Он сплюнул в пыль и зарычал:

— Прикройте с боков, волчата!

Затем скосил взгляд на Ли Юн.

— Метко.

Она стреляла. Спокойно, быстро. Руки не дрожали. Две стрелы — два мёртвых тела. Третья — всадник вывалился из седла со стрелой в бедре, лошадь понеслась дальше, сломав строй врагов.

Она видела, как её муж и остальные воины, израненные и изнемогающие от неравного боя, всё ещё пытались прорваться, чтобы увести кагана из охваченной огнём ставки. И помогала — насколько могла: целилась точно, не тратя ни одной стрелы зря.

Их было пятеро, багатуров, что охраняли её. Стрела просвистела над её головой, вонзившись в дерево за спиной. Таскиль заслонил её щитом, кровь струилась по его руке. Но они не отступили. Время от времени к ним прорывались всадники. И тогда багатуры вступали в бой. Пока не остался только один.

— За кагана! — крикнул Таскиль, выхватывая короткий меч, и ринулся вперёд на всадника, что летел в их сторону с копьём наперевес.

Ли Юн осталась. Одна. На коленях. С луком — и пустым колчаном. Но она не ушла. Подобрала саблю павшего воина — тяжёлую, с потёками крови, — и укрылась за шатром. Дышала тяжело — от напряжения, страха и усталости. Это были её первые выстрелы по живым. Стрел было всего ничего, и каждая должна была попасть в цель. Теперь запас иссяк. Она знала: против всадника с клинком — она не боец. Но могла наблюдать. Могла ждать. И молиться. Закрыв глаза, молилась предкам — за мужа, за Таскиля, что сражался сейчас, спасая её ценой собственной жизни, за кагана. За всех уйгуров, кто был ещё жив.

Где-то близко застучали копыта. Она выглянула — и увидела лошадь, что неслась прочь, таща по земле окровавленного всадника — его неестественно вывернутая нога застряла в стремени, и теперь, должно быть, мёртвое тело беззвучно билось о землю. Таскиль стоял к ней спиной. На миг он замер… а потом пошатнулся — и рухнул,