Клятва Хана - Наташа Айверс

Это был не просто бунт. Это была измена — и Каган не мог отослать только караульный отряд. Он посылал наследного хана, что вёл войско от имени предков, от имени каганата. Потому что иначе — роды усомнятся, духи отвернутся и власть растворится, как дым над степью.

Три дня шла подготовка: точили мечи, проверяли луки, чинили сбрую. Багатуры вязали седельные ремни, укладывали мешки с вяленым мясом, бурдюки с водой, запасы стрел. Они переговаривались вполголоса, проверяли доспехи, осматривали боевых коней. Шаманы готовили курильницы с полынью, не для праздника — для очищения. Старейшины молчали. Никто не пел, не шутил, не пил напоследок. Женщины укладывали свёртки с травами, отдавали мешочки с заклятиями, пришивали амулеты к кольчугам сыновей и мужей. Шептали защитные слова, пока руки скользили по ремням, поправляя оружие.

Молодые — с побледневшими, но решительными лицами, старшие — с каменными.

Подготовка шла, как всегда. Пока Баянчур не проснулся на заре в день выезда — весь в холодном поту.

Сон расползался в памяти, как ядовитый туман.

Ли Юн стояла в степи — босая, в изодранной одежде, мокрой от крови и копоти. Кожа в порезах, плечи в ожогах, спутанные длинные волосы слиплись от крови. В её правой руке был ятаган. Его ятаган. Клинок дрожал, тяжёлый от свежей крови — она стекала по лезвию, капала на землю. Ли Юн была вся — залита кровью. И неясно было: её это кровь или чужая.

Вокруг сидели женщины — молча, полукругом, били в барабаны: глухо, медленно, будто отсчитывая удары сердца.

Он сделал шаг — и она подняла глаза. Остекленевшие. Баянчур вздрогнул. В её глазах были не слёзы — горе, застывшее на лице, окаменевшем до безразличия.

Он сделал ещё шаг — хотел обнять, утешить. Она не шевельнулась, не побежала ему навстречу. Никак не отреагировала. Только смотрела. Сквозь него. И молча сжимала оружие, с которого продолжала капать кровь, прибивая пыль к земле.

Он проснулся рывком — в шатре было прохладно. Воздух свежий, утренний, но грудь жгло, будто всю ночь вдыхал гарь. Баянчур облизнул губы — во рту стоял вкус крови и золы. Он осторожно отодвинулся, оберегая сон жены, и сел, тяжело дыша. Кожа была липкой от пота, сердце билось, как после боя. Он провёл дрожащей рукой по лицу. Сон растворился, но чувство страха, давно не веданное ханом, не отпускало. Что-то было не так. Как перед бурей. Или хуже. Как будто степь застыла в ожидании. Как будто духи предков предупреждали — опасность близко.

Стараясь не разбудить Ли Юн, он тихо оделся и вышел из шатра, позвав багатура — Толуна, того самого, что почитал жену хана, как отмеченную духами, после того, как та спасла его семью, приняв трудные роды.

— Выезжайте, — глухо сказал Баянчур. — До ущелья дойдёте — разбейте там лагерь. Я догоню к утру. Здесь останется только моя охрана.

Толун молча кивнул. Но хан задержал его.

— По пути выставь дозорных. Через равные отрезки. Если что — пусть разведут сигнальные огни и сразу назад. Поклажу бросьте. Без промедления.

Багатур вскинул глаза.

— Чего-то ждёшь?

Баянчур не сразу ответил.

— Не знаю. Но до моего приезда не поднимайтесь выше перевала.

Толун кивнул — медленно, уже как человек, почувствовавший неладное.

— Если духи шепчут — лучше слушать. — пробормотал он.

Потом по-военному чётко добавил:

— Сделаю.

Толун выводил отряды, как было велено. Хан со своей охраной оставался. Багатуры не спорили, воины молчали. Их жёны, убирая очаги, думали про себя: может, духи что-то сказали Ли Юн. Простые ургуйцы умели доверять — своему хану и его жене. Особенно после того, как слышали от старой кюнчи, что помогала женщинам в родах, как принцесса спасла и дитя, и мать.

Но старейшины и знать переглядывались. Они не решались спорить с ханом, но, обсуждая между собой, думали все одно и то же. Шёпот полз между юртами, как степной ветер.

«Хан размяк.»

«Привязался к жене.»

«Боится оставить её — не мальчик ведь.»

Каган удивился. Позвал сына к себе. Когда они остались наедине, он, глядя хану в лицо, тихо спросил:

— Что ты задумал, Баянчур?

Но тот не мог объяснить. Не мог подобрать слов. А даже если бы смог — боялся облечь свои мысли в слова. Он лишь мотнул головой и сжал челюсть. И в его глазах — то ли упрямство, то ли беспокойство. А может, отражение Ли Юн, чей образ из сна так и стоял перед его внутренним взором.

Каган смотрел на него молча. А потом только сжал ему плечо — жестом не правителя, а отца. И больше ничего не спросил.

А Баянчур просто знал — нельзя выезжать. Не сейчас. Пока нет. Пока…

Он не мог сказать, чего именно ждал. Только знал: что-то должно случиться с его Ли Юн. И если он уйдёт — может быть поздно. Как тогда — с матерью…

Хан вернулся с объезда — хмурый, молчаливый. Караульных он удвоил. Дозорным велел ставить сигнальные огни не только по обычным точкам, но и ближе к подходам — особенно туда, куда ушли войска. Никто не спорил. Поприветствовал согдийские караваны — те прибыли ночью и, сославшись на усталость, попросили встать у устья Тогла.

Место было привычное — там часто останавливались путники: и вода рядом, и защищённый от ветра склон. Всё было чинно: торговцы, верблюды, телеги, женщины, дети. Согдийцы говорили на своём певучем наречии, предлагали в дар кумыс, сушёные финики и тюки с тканями. Охрана доложила: телеги досмотрены — как положено.

Он вошёл в шатёр стремительными, хищными шагами. На миг остановился, глядя на неё.

Ли Юн стояла, перебирая его мешок со снедью. Видимо, уже знала — отъезд откладывается. Услышав его шаги, она обернулась — и в ту же секунду оказалась в его объятиях.

Всё началось с невинного поцелуя в лоб. Он действительно собирался лишь кратко проститься — взглянуть ей в глаза и прочитать в них всё то, что она не могла сказать вслух. Что будет ждать. Что будет молиться о его возвращении. Что боится за него. Что обещает ему остаться живой и невредимой до его возвращения.

Но его губы скользнули ниже. На висок. На щеку. К шее. С каждым касанием поцелуи становились горячее, жаднее — будто его руки, губы и дыхание отказывались отпускать её. Её кожа пахла