Клятва Хана - Наташа Айверс

Это был уже не вопрос, а утверждение. И в его голосе было столько силы, как будто именно сейчас он выиграл свой самый важный бой.

На лице — мужской триумф. В глазах — тёплая нежность. Увидев разметавшиеся волосы, порозовевшую грудь жены — он не выдержал.

Нависнув над ней, он вошёл одним мощным толчком. На втором — она сжала его член внутренними мышцами, которые периодически еще сокращались. Он не стал растягивать удовольствие, потому что уже получил его, лицезрея, как кончает его жена. Сейчас он просто хотел успокоить своё тело, поэтому сразу нарастил темп, двигаясь быстро и погружаясь в неё на всю длину.

Он взял её руку, поднял к губам, поцеловал в раскрытую ладонь, прикусил тонкие пальчики, покусывая и, тем самым, дразня себя. Почувствовав то тянущее, неотвратимое ощущение, что предшествует оргазму, он отпустил её руку, сосредоточившись на своём движении. Но она ладонь не отдёрнула — наоборот, провела пальцами по его груди, медленно изучая, поглаживая. Именно это робкое касание — нежное, почти невинное — и стало толчком, что перекинул его за край. Он кончил. Горячо. Сильно. Быстро. Резко. Волна наслаждения прокатилась от позвоночника к паху. Он глухо застонал и дёрнулся, излившись в неё.

Она лежала не в силах пошевелиться. Тело всё ещё слегка пульсировало. Мышцы дрожали от слабости. Грудь — тяжёлая. Бёдра — влажные, липкие. Там, где были соединены их тела, — горячо. Сердце у неё колотилось, как у пойманной птицы. А он… он всё ещё был в ней — будто не хотел уходить. Потом медленно вышел — и это движение, хоть и мягкое, заставило её тихо ахнуть. Пустота после него была ощутимой. Хрупкой. Уязвимой. Она даже чуть дёрнулась — как будто тело пыталось вернуть его обратно.

Он не сказал ни слова. Только навис над ней и начал выцеловать её: глаза, щёки, нос, губы. Бережно. Словно она была драгоценностью.

Потом встал, потянулся к деревянной чаше. Тёплый отвар, что она приготовила себе для вечернего омовения, ещё не остыл — трава полыни и душицы плыла на поверхности. Аромат терпкий, обволакивающий. Баянчур взял мягкий кусок ткани, намочил, отжал. Потом — аккуратно раздвинул её бёдра и начал вытирать. Ткань прошлась по внутренней стороне бедра — осторожно. Он вытер всё: её влагу и своё семя. Не грубо, но глубоко. Там, где всё ещё было чувствительно. Она чуть слышно застонала — не от желания, а от того, как бережно это было.

— Хорошо, — прошептал он. Как заклинание.

Провёл тканью по её животу. Потом снова окунул в отвар — и по её груди, где всё ещё оставался пот. Он не отвёл взгляда. Любовался.

— Хорошо, — повторил. Наклонился, поцеловал грудь. Тепло. Мягко. Почти благодарно.

Когда вытер всё — укрыл её, подсунув ей под спину мягкую шкуру. Откинув мокрую ткань в сторону, он снова налил тёплой воды — умыл своё лицо, шею, грудь, пах.

Она смотрела на него так, будто не верила, что всё это случилось. Как будто только сейчас поняла, кто перед ней. Её мужчина. Мужчина, что заставил её дрожать, задыхаться, выгибаться под его напором, терять лицо. Вновь воспроизведя это в памяти, она вспыхнула и впервые почувствовала себя открытой и беззащитной. Она не знала, что с этим делать.

Он лёг рядом. Рукой провёл по её щеке, по волосам, заправил прядь за ухо.

— Ты — красивая, — шепнул он по-китайски, с хрипотцой, от которой внутри у неё снова дрогнуло.

Потом добавил — чуть тише, чуть грубее — опять на её языке:

— Моя.

Чтобы даже у неё в голове не осталось сомнений. Ни теней от прошлых, ничего не значащих для него девушек, ни следов страха, что она — одна из них.

Она не ответила. Просто повернулась на бок и, тесно прижавшись, уткнулась носом в его плечо. Вдохнула — глубоко, будто впитывая его запах кожей. Пряный. Настоящий. И осталась так, без слов, затаив дыхание.

Он обнял её — крепко. Обвил одной рукой, прижал её голову к груди, накрыл её ноги своей — плотно, надёжно, как зверь, укрывающий свою самку от мира. Сам опустил лицо в её волосы, вдыхая их аромат — тёплый, родной.

Она была вся в его объятиях. И это было правильно.

Теперь всё было иначе.

Она это знала. И он — тоже.

Глава 19

Шатёр хана Баянчура. Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Баянчур не знал меры. Ни одна ночь не проходила без того, чтобы он овладевал ею — с жаром, с жадностью, с нарастающим голодом, будто ему её всё ещё было мало. И если днём Ли Юн сохраняла лицо — держалась с ним, как и со всеми, уважительно, но холодно, как учили, — то ночью… ночью её маска слетала в одно мгновение. Её стоны сводили его с ума. А его рык — лишал её воли, заставляя дрожать и отдаваться страсти без остатка.

Её тело давно подчинилось, но сердце всё ещё колебалось. Она понимала, что теряет над собой власть — и с каждым днём всё дальше отступает от того, чему её учили. И, тем самым, становится всё ближе — к нему. Это пугало. Сил сопротивляться и намерений чётко следовать нравоучениям наставницы оставалось с каждым днём всё меньше и меньше, потому что его власть распространилась не только на её тело, но и на мысли. На чувства.

А он… будто знал. Будто улавливал каждое её сомнение. И продолжал — настойчиво, неотвратимо — заставлять её чувствовать, сгорать, пока не оставалось ничего, кроме их обоюдного желания, раз за разом стирая границы между ними. Её сдержанность лишь сильнее распаляла его, и он не останавливался, пока она не теряла контроль и не вспыхивала, как сухая трава в степи от искры летнего костра, теряясь в нём и его ласке до самого утра.

По ночам он не выпускал из своих объятий, а днём, когда был в ставке, — из поля зрения, будто напоминал не только клану, но и ей самой: она — его.

На следующий день хан предложил жене поехать с ним на охоту. Осень в степи была идеальным временем для этого занятия: воздух свежий, небо безоблачное, трава сухая, ломкая под копытами. Комары уже исчезли, жара спала, и степь снова становилась терпимой для долгих переходов. Сайгаки сбивались в табуны, волки и лисы выходили ближе к людям, в поисках пищи. Лучшее время для охоты. В степных традициях