Клятва Хана - Наташа Айверс

— Без стыда, — пробормотала одна, не поднимая глаз. — У ханского круга языком не трясут.

— Кто свою цену знает — молчит, — отозвалась другая. — Кто цену потерял — треплется, чтоб хоть шумом прикрыть свой позор.

Одна из пожилых женщин, с резкими скулами и прямой спиной, глубоко вздохнула и перевела взгляд на Ли Юн:

— Не обращай внимания, чырайым. Мужчины не ту женщину помнят, с кем делили ночь в прошлом. А ту, к чьим рукам они возвращаются сами в настоящем и с кем разделят старость в будущем.

И рядом, почти шёпотом, другая добавила:

— Он может взять любую. Но каждую ночь возвращается в шатёр к тебе.

Это было не заискивание. Это была поддержка.

Ли Юн опустила взгляд, чтобы не выдать, как дрожат пальцы. Но всё равно вышивка плыла перед глазами.

Ашлик подошла и присела на корточки рядом с Ли Юн, будто разглядывая узор.

— Прошлое мужа — это как пепел, — сказала она, глядя той прямо в глаза. — Его сметают и выбрасывают. Ты не должна оглядываться, чырайым. Только вперёд.

Ли Юн кивнула. Медленно. Но внутри… впервые — разгоралось пламя, которому она не знала названия. Оно лизало ей грудь изнутри, тянуло жилы, обжигало горло. Она слышала этот голос, это «звал Басар…», этот «не раз…» — и будто яд заполнял её душу. Представив, как — Басар — смеётся, запрокинув голову, как прикусывает губу, ложась на войлок, как выгибается под рукой хана… Ли Юн чуть не выронила иглу. Сердце колотилось. Ей вдруг захотелось вцепиться в волосы той красивой девицы, сбить с неё эту насмешку и тащить, тащить по траве, пока из косы не вылетят все бусины. Хотелось закричать: «Он мой! Мой, слышишь⁈ Не тронь его, я — его жена. Ты для него — никто!»

Он был с ней две ночи назад. Его горячая кожа, его сбитое дыхание, его руки, губы, что пронеслись по ней, оставляя следы глубже ожогов. Он шептал ей на ухо, целовал в шею, гладил живот — будто берёг. Он был в ней, над ней, вокруг неё — тяжёлый, жадный. Её. И даже когда она засыпала, чувствовала: его дыхание — у виска.

Она была не первой. Но она станет последней.

Тот день прошёл в молчании — словесном, но не внутреннем. Пока руки двигались по ткани, мысли уводили её в бескрайние степи: к шатру хана, к его дыханию, к воспоминаниям о ночи. К тому, что он говорил шёпотом. И к тому, чего не сказал.

Вечером она вышла из женского круга, сохранив лицо, как и подобает ханской жене. Но в груди — всё ещё звенел тот голос, змеиной гладкостью ползающий по спине: «Он не откажется… она лучше всех…»

Она не знала, слышал ли хан. Не знала — скажет ли ему кто-то. И не хотела быть той, кто жалуется. Она не знала, что то, что осталось непроизнесённым в женском кругу, уже разносилось шёпотом по ставке.

В другом шатре, где говорили о границах и караванах, хан уже знал.

Совет закончился раньше обычного. Хан не стал выслушивать все доклады на сегодня. Только самые важные. Он сидел, опершись подбородком на руку, слушая, казалось бы, рассеянно. Но его военачальники, что знали его близко, видели — он не был рассеян. Он выжидал.

Когда слово дошло до Кюль-Тегина, советника старшего ранга, тот встал и склонился в поклоне. Мужчина преклонных лет, с длинной, аккуратно подстриженной бородой и проницательным взглядом. Его род вёл происхождение от торговцев из Самарканда, давно ставших не просто купцами, но и влиятельными посредниками при дворе.

Имя он носил громкое — в честь великого полководца, некогда брата самого Бильге-кагана, умершего в 731 году. Но, как шептали за его спиной, если тот Кюль-Тегин ковал славу мечом, то этот — пером, шёлком и долгими разговорами у очага.

— Владыка, — начал он, — караван в сторону согдийской границы готов. Мои люди — люди слова. Но потребуется личное присутствие старшего.

— Поезжай сам, — отозвался хан тихо, не поднимая головы. — И дочь возьми. Говорят, у неё язык бойкий — пригодится в переговорах. Пусть послужит делу, раз уж так рвётся быть услышанной.

Кюль-Тегин чуть вздрогнул. Это было не предложение — приказ. И унижение. Его дочь — Гизем — привыкла к шатрам правителя, к мягким подушкам и вниманию. А теперь её ждёт — пыль, холод ночей и караванный путь, где никому нет дела, кто она. Да при этом — практически открыто сказали, что она не умеет держать язык за зубами, а значит, недостойна близости ко двору Кагана. И как теперь выдать замуж девку, про которую шепчут, что у неё язык длиннее косы?

— Да будет так, владыка, — склонив голову, ответил он, уже просчитывая про себя, кому успеть сосватать Гизем, пока её имя не стало товаром, от которого отмахиваются даже задаром.

Никто не спорил. Никто не спросил: зачем дочери ехать. Все всё поняли. Советник впал в немилость, и виновата в этом его дочь.

Вечером, за ужином, хан сидел на возвышении — молча, почти недвижим. Воины ели, говорили вполголоса, смеялись над чем-то. Огонь потрескивал в жаровне, чадил ровным дымом. А он… смотрел на неё.

Ли Юн сидела с женщинами. Ровная спина, безупречная осанка, ни одного лишнего движения. В руках — деревянная чаша с настоем. Она слушала, когда говорила Ашлик, отвечала коротко, вежливо, негромко. Словно ничего не случилось. Словно Гизем не хихикала у неё за спиной сегодня днём. Словно она вовсе не была той, о ком шептались.

И это… раздражало. Он защитил её. В этот раз. Не словами — делом. Выслал ту, что осмелилась бросить тень на его жену. Сделал так, что даже самые дерзкие девицы отводили взгляд при её появлении. А она… молчала.

Где была та девушка, что смотрела на него с вызовом? С ним — гордая, непокорная. А с женщинами — тиха и молчалива. Что ей стоило⁈ Вцепиться Гизем в волосы, выволочь из круга. Отхлестать по щекам. Хоть что-то сказать — пусть даже по-китайски, пусть её бы и не поняли, но почувствовали бы её гнев. Ашлик ведь вмешалась. А она — нет.

Он бы предпочёл, чтобы жена вырвала той языкатой девчонке пару прядей, показала характер, сказала хоть слово. Она, как ему доложили, просто продолжила вышивать. Как будто ничего не было. А потом молча