Клятва Хана - Наташа Айверс

Но Ли Юн всё чаще ловила себя на том, что смотрит не на листья. А на него.

В этот вечер её муж — хан Баянчур — не прикоснулся к пище. Он сидел чуть поодаль, опершись на колено, глядя в огонь. Пальцы лениво потирали шею, словно сдерживал бурю внутри. Его любимое блюдо с жирным бульоном остывало в деревянной чаше — он так и не взял ложку в руки.

В нём не было гнева. Но и покоя — тоже. Ли Юн не мешала. Просто продолжала заворачивать мясо, стараясь не смотреть — и всё равно наблюдала, пытаясь понять, что его так волновало.

— На сегодня хватит, — пробормотала Ашлик, встряхнув ладони. — Остальное доделают рано утром.

Она встала, собрала свёртки в плетёную корзину, бросила короткий взгляд на хана и вышла, откинув полог. Ли Юн тихо прибралась, сложила полотенце, вытерла руки в горячей воде с настоем корня пиона.

Хан с трудом встал, словно каждое движение отдавалось болью в теле. Он собирался идти туда — к юрте кюнчи. Он не знал, слышала ли жена, что сейчас происходило внутри — у повитухи, помогавшей женщинам при родах.

Но когда он потянулся к пологу, краем глаза заметил: Ли Юн поднялась следом. Не спросила. Не позвала. Просто пошла за ним — тихо, как тень. Он повернулся, будто хотел приказать ей остаться… Он не хотел, чтобы она снова смотрела в лицо смерти. Не должен был позволять. Она не знала ни роженицу, ни его воина. Не обязана была идти.

И в то же время — он надеялся, что она пойдёт. Потому что рядом с умирающей женщиной ему была нужна именно она. В нём всё ещё жила боль утраты матери — той, кого он не сумел спасти. И где-то глубоко упрямо билась мысль: «а вдруг у неё получится». Хоть чем-то — словом, присутствием, тёплым взглядом… Поднебесная славилась своими лекарями.

Хотя он и понимал тщетность этой надежды. Она — принцесса. Разве принцесс учат лечить?

Он не знал. Но остановить — не смог.

А она не тянула за рукав. Просто стояла — спокойно, прямо, не отводя глаз, в которых было упрямство. Привычное. Беззвучный вызов.

Он выдохнул. Кивнул. И пошёл к выходу. Она — за ним.

Юрта повитухи стояла чуть в стороне от станового круга. Вокруг собрались мужчины: отцы, братья, сородичи. Они не разговаривали — только стояли в тени, молча. Один терзал кнут, перекручивая его между пальцами. Другой пил кумыс — жадно, как будто хотел запить страх.

Слабые стоны просачивались сквозь щели. Несколько женщин — пожилых и молодых — сидели у входа на корточках. Их лица были усталыми, они напряжённо прислушивались к тому, что происходило в юрте. Ни одна из них не проронила ни слова, когда подошёл хан.

Мужчины расступились. Баянчур шагал уверенно, не глядя по сторонам. Увидев за его спиной женщину — его жену, — несколько человек вздрогнули. Один открыл рот, словно хотел спросить, но звук так и не сорвался с губ. Хан не остановился. Не замедлил шага.

И Ли Юн шагнула за ним в проём.

Внутри юрты пахло потом, кровью и страхом. На пологе лежала женщина, совсем юная, с лицом девочки. Глаза — распахнуты, но мутные. Волосы — липкие от пота.

Кюнчи — пожилая, с лицом, сморщенным, как сушёное яблоко — бормотала заговор и водила рукой по воздуху. Другая рука лежала на животе женщины. Когда вошёл хан, она вскинула глаза, но не встала. Только вздохнула — тяжело, устало:

— Поздно… — прошептала она по-уйгурски. — Душа уже уходит. Надо звать шамана.

У стены стоял военачальник — багатур, муж роженицы. Мощный, с квадратными плечами, но сейчас — сгорбленный, будто под ударами невидимого врага. Лоб упирался в несущий шест юрты, будто ища в нём опору. Плечи ходили ходуном, дыхание было тяжёлым, срывающимся — как у зверя, загнанного в ловушку.

Юн Ли хотела подойти к роженице — но мужчина шагнул вперёд, закрывая проход.

— Не надо… — выдохнул он, обращаясь к хану. — Уже ничего не поделаешь. Пусть уйдут с честью.

— Уйдут, если ты с этим смирился, — твёрдо сказал Баянчур. — Я — нет.

Положив руку на плечо, он отвёл воина в сторону, слушая, пока тот глухо объяснял: воды отошли давно, схватки шли часами, а после того, как в стане протянулся глухой гул рога, возвестивший об окончании ужина — всё прекратилось. И с тех пор повитуха молчит. Никто не знает, как помочь.

Ли Юн мельком взглянула на мужа — он слушал внимательно, но глазами следил за женой.

Она прошла внутрь. Молча. Опустилась рядом с женщиной. Осторожно коснулась запястья. Пульс — тонкий, нитевидный. Ноги — ледяные. Губы — серые.

— Ци уходит, — прошептала она на китайском, скорее себе.

Кюнчи склонилась ближе, не поняв слов, но услышав интонацию. Хмуро сдвинула брови.

Ли Юн поднялась. Не сказала ничего — просто встала и вышла.

Один из мужчин попытался остановить её у выхода:

— Что она…?

Но Баянчур шагнул вперёд, встав между ними.

— Пусть.

Он не повысил голос, но в тоне не было ни тени сомнений.

Женщины у входа переглянулись. Одна — молодая, с круглым лицом — прижала ладони к губам и заплакала.

Один из старших воинов глухо сказал:

— Приведите шамана.

Один из мужчин кивнул и исчез в темноте.

А Баянчур шагнул за женой. Не окликнул, не спросил — просто пошёл рядом, как щит. Они молчали, но шагали в унисон.

У входа в шатёр он придержал полог, как это делают не ханы, а мужья. Она вошла первой. Хан же, как только убедился, что она внутри, вернулся к юрте роженицы.

Костры начинали гаснуть. Воздух стал холоднее и жёстче. Над ставкой повисла напряжённая тишина: все знали, что смерть бродит где-то рядом.

Баянчур стоял в стороне, чуть в тени, будто не решался вернуться под полог. Он молчал. Лицо его было непроницаемым, но пальцы на поясе двигались — еле заметно, будто отмеряли шаги времени. Он сжимал челюсть, словно хотел что-то крикнуть — себе, судьбе, небу. Но молчал.

Когда послышались шаги за спиной — он не сразу повернулся, решив, что пришёл шаман. А когда повернулся, замер, не двигаясь.

Ли Юн вернулась.

Уже в другой одежде — в тёмной подпоясанной тунике. С волосами, убранными под платок. В руках у неё был свёрток: нож, платки, кожаная тряпица с иглой, сушёные листья полыни и зола в маленькой керамической