Клятва Хана - Наташа Айверс

Когда он закончил, ушёл обмыться сам. После — вернулся и лёг рядом. Не коснулся. Только улёгся рядом, бережно укрыв её. И лежал долго, молча прислушиваясь к дыханию засыпающей жены.

Глава 13

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Снаружи гудел утренний осенний ветер, натягивая кожаные стены шатра. Пламя в жаровне почти погасло — лишь угли потрескивали, отдавая слабое тепло.

Когда Ли Юн проснулась, она сразу поняла — его нет. Шатёр был пуст. Только её дыхание и шелест покрывала, в котором всё ещё хранилось чужое тепло. Тело помнило больше, чем разум хотел признать: тяжесть его рук, горячее дыхание на шее, резкость, с которой он входил, и странную нежность, появившуюся уже после, когда он отпустил контроль, излившись в неё.

Тишина.

Она выдохнула с облегчением — но не потому, что боялась. Нет. Просто сейчас — ей не хотелось играть. Ночью она сделала всё, как должна была: сняла тунику, приглашая; выгнулась, показывая шею и грудь — покорно и гордо одновременно. Молчала, сдерживая стоны, как учили — быть не ласковой, а недосягаемой. Недоступной. И потому вожделенной.

Наставница Ма Суань учила — быть сокровищем, за обладание которым мужчина должен быть готов пойти на всё. Но никто не предупреждал, что удовольствие будет таким… ярким. Что придётся глотать стоны, чтобы не выдать себя. А когда он кончал, рыча и вгрызаясь в её плечо, она почувствовала странное ликование. Хотелось прижать его, ласкать, гладить… Но поддаться этому искушению стало бы огромной, непростительной ошибкой с ее стороны. Потому что если позволить себе чувствовать — можно влюбиться. Как её мать. И забыть, кто ты. Стать просто женщиной — одной из многих. Ещё одной женой. Или наложницей, которой легко пренебречь. Лянь Чжи предупреждала: «Ты не должна любить — ты должна быть любимой». Это он должен потерять голову. А она — лишь позволить себя любить.

Она резко выдохнула, стряхивая с себя опасные мысли, как шелковую вуаль с плеч. Нет. Сейчас не время. Сейчас — время для тишины. Для покоя. Для чашки горячего настоя, что согреет изнутри и остудит голову. Надо собрать себя обратно — по кусочкам, разбросанным ночью между дыханием, пальцами, телом. Потому что чувства — это слабость. А слабость опасна.

Она медленно потянулась, изогнув спину, чувствуя приятную ломоту в мышцах. Тело было странно живым — чуть ныло, между бёдер саднило, но нигде не болело. Она встала, сбросила покрывало и накинула лёгкую тунику из тонкой, но плотной шерсти, привезённой из Хотана — нефритово-зелёную, с вытканным на подоле узором драконьих хвостов. Завязала пояс, склонилась к ящику с гребнями и заколками, заплетая волосы — туго, по-степному, как носят жёны ханов.

Занавес у входа резко дрогнул. Баянчур шагнул внутрь — с растрёпанными волосами, в короткой боевой рубахе из грубой, серой ткани, перепоясанной кожаным ремнём. Это была одежда для утренней тренировки: износостойкая, свободная, пропотевшая. Но на ней уже темнело пятно крови.

Его правая рука была прижата к левому боку, между пальцами густо сочилась кровь, оставляя за ним узор из багровых пятен на земле.

У Ли Юн в сердце что-то оборвалось.

Она не закричала. Не охнула. Просто метнулась к нему, как тень, и ловко подставила руки, чтобы поддержать его. Он вздрогнул — от неожиданности, не от боли, — и вдруг засмеялся.

— Шэгши… царапина, — пробормотал он себе под нос, поморщившись.

Он сел с глухим стоном — не от боли, а от раздражения. Улыбнулся и заговорил дальше, уже не глядя на неё:

— Мужики из отряда гогочут — мол, хан размяк совсем — от ласки женщины… и удар пропустил. Пусть смеются. Они же не знают, что я — нарочно… — он оскалился, прищурился, глядя, как жена готовится обрабатывать его рану. — Лицо этому неженке подправил. Шрамы воину — к лицу. Пусть учится жить в степи. А эта царапина — чепуха. Оно того стоило.

Он хмыкнул, развязал тесёмки туники и снял ткань через голову. На боку темнел и сочился кровью порез — длинный, но неглубокий, как след сабельного удара, едва не задевший рёбра.

Ли Юн молча опустилась перед ним на колени. Ловко разложила на циновке свой набор: керамический пузырёк с настойкой солодки и золототысячника, пучок сушёного чернобыльника, пепел от горелой кожицы граната, тонкие полоски чистой марли и шёлка. Приготовила всё быстро, точно, как учили.

А внутри — дрожала. Он говорил вслух, будто сам с собой. Она же ловила каждое его слово, пытаясь понять, что произошло этим утром.

— Ничего они не понимают, — бормотал он, наблюдая, как она промывает рану. — Дрыхли небось всю ночь. А я — будто на крыльях. Удовольствие до сих пор по жилам жжёт. До сих пор внутри всё кипит…

Он склонился к ней, вдохнул запах её волос — тёплых, пахнущих настоем мяты и маслом лотоса — и прошептал, едва касаясь её уха:

— Слишком много удовольствия ты мне доставила, жена.

Её рука дрогнула. Его дыхание — обжигая, коснулось её шеи, разгоняя мурашки по всему телу. Она застыла. Лёгкое прикосновение — а сердце забилось, как у пойманной птицы.

— Моя… — выдохнул он ей в висок. Голос был хриплым. — Гордая… неприступная… холодная на вид, а внутри — горячая… Ничего, скоро сама попросишь. Я умею ждать.

Ли Юн не сдвинулась с места. Только продолжила обработку: промыла рану настойкой, припорошила пеплом, уложила на неё листья полыни, чтобы вытянуть жар.

— Твои руки горячие, — пробормотал он тихо, склонившись ближе. — Ты волнуешься. Мне это приятно.

Она не ответила. Он наблюдал. Она крепко обмотала его торс бинтом — осторожно и точно, как учили, стараясь не выдать ни страха, ни желания, что пекло внутри.

Когда перевязка была закончена, Баянчур отстранился. Потом медленно выпрямился, встал и, сбросив штаны, обнажился полностью. Ли Юн всё ещё стояла на коленях. И не двигалась. Он подошёл к очагу, взял кувшин с водой, и, как ни в чём не бывало, начал обмываться. Сначала плечи, затем — грудь, живот. Его движения были ленивыми, с небрежностью хищника, знающего, что жертва никуда не убежит.

Он выпрямился, стряхивая воду с плеч, и бросил взгляд через плечо. Не сказал ни слова — просто протянул руку в сторону полотнища, но Ли Юн оказалась проворнее — она взяла кусок материи в руки и подошла ближе.

Она вытирала его плечи, но взгляд то и дело соскальзывал ниже: на тёмную полоску волос