Клятва Хана - Наташа Айверс

под пупком и на напряжённое свидетельство его желания. Ли Юн старалась смотреть в сторону. Но взгляд всё равно вернулся обратно — на влажную линию его живота; на капли, сбегавшие вниз; на повязку, охватывающую рёбра; на напряженные мускулы и поджарые бёдра. Она знала, что не должна, но ничего не могла с собой поделать.

Чем дольше она смотрела, тем медленнее он двигался, поворачиваясь к ней то одним боком, то другим, то спиной. Её пальцы с тканью прошлись по животу, по бедру — и снова вверх — по груди и спине, на которой ещё блестела влага. Он словно демонстрировал. Себя. Свою силу. Своё желание, которое невозможно было не заметить. Член напрягся, медленно поднимаясь к животу. На её глазах.

— Ты смотришь… — произнёс он низко, всё ещё не глядя. — Значит, тебе нравится. Думаешь, я не знаю? Холодная снаружи, горячая внутри.

Он наклонился и забрал ткань. Взял её ладонь — мягко, но властно — и положил на своё тело, направляя туда, где яростно бился пульс. Она не отдёрнула руку.

Он провёл её ладонью по своему телу вниз, по изгибу живота. Настойчиво. У неё дрожали пальцы, но она слушалась, двигаясь, как учили. Медленно. Соблазнительно.

— Так… да… медленно… Крепче. Сожми сильнее… не спеши… ммм…

Он выдохнул с коротким, сдавленным стоном и вдруг отдёрнул её руку.

— Не сейчас, — сказал хрипло, борясь с желанием наброситься на нее прямо сейчас.

Он наклонился ближе, и его губы едва коснулись её щеки — жаркие, настойчивые.

— Сегодня ночью ты снова станешь моей, — прошептал он ей.

Он подошёл к сундуку, накинул свежую рубаху, затянул пояс, повесил пояс с ножнами и напоследок бросил через плечо плащ, сотканный из голубого войлока с нашитой полосой меха лисы.

На пороге остановился.

— Ты хочешь — я вижу. Это правильно.

А потом исчез.

Только за занавесью шатра раздался его смех, низкий и довольный, когда он о чём-то говорил с воинами.

Воины, что лениво собирались у костров на завтрак, с интересом обернулись.

Он должен был быть хмурым. Настроение после тренировки — как после дешёвой браги: удар пропущен, бок кровоточит, честь задета подшучиваниями. Другой на его месте уже бы медленно закипал. Проклинал бы беспечность, злился на глупые подколы, ушёл бы в тень. Но Баянчур… светился. Как доспех, натёртый до блеска. Глаза искрились. В уголке рта — ленивая полуулыбка. Движения — раскованные, гибкие, как у мужчины, у которого всё получилось.

Он прошёл мимо воинов так, будто вовсе не пропустил удара, а сам раздавал их направо и налево. Никто не знал, что произошло на поле для тренировок и потом — в шатре. Да и знать не хотел. Но вывод был очевиден: чего бы хан ни пытался добиться этим утром — он победил. И воины, глядя ему вслед, подумали примерно одно и то же: их хан хитёр, как степной лис.

А Ли Юн осталась внутри, с ладонью, на которой ещё пульсировало его прикосновение… и с жаром, разлившимся между бёдер.

Прибравшись в шатре, Ли Юн умылась настоями мяты и корня пиона, собрала волосы в высокую причёску и сменила тунику — на вышитую серебром, грушевого цвета, с плотным поясом. Всё — как подобает супруге хана.

Снаружи воздух был бодрящим — прозрачный, с запахом дыма и утренней похлёбки. Ли Юн направлялась на завтрак, когда увидела его. Ли Шэнь. Военачальник из Поднебесной. Моложе, чем её муж. Красив лицом — точёные черты, высокий лоб, строгий взгляд. Но сегодня всё это было подпорчено. И изрядно.

Под обоими глазами — налитые синяки. На переносице — след от удара. Нос не сломан, но припухлость явно останется на пару дней. Он пытался держаться с достоинством, как подобает представителю империи, но выражение лица говорило само за себя: ему было больно. И неловко.

Он заметил, что она смотрит, поэтому быстро поклонился и отвернулся, будто хотел исчезнуть.

Теперь ей стало понятно, откуда у ее мужа рана, почему он намеренно не увернулся от удара клинком и кто именно «подправил» лицо военачальнику. Она внутренне поморщилась. Варвар. И ведь был так доволен.

«Ну, вот что тот ему сделал⁈ А даже если Ли Шень в чём-то и виноват, можно же было словами объяснить!» — Ли Юн злилась на хана.

Она уже почти шагнула к военачальнику, желая предложить повязку или охлаждающий настой из гранатовой кожуры… Но, вспомнив выражение лица Баянчура, когда он говорил о «неженке», остановилась.

«Нет. Не стоит. Раз муж так сделал, значит должна была быть причина,» — мысленно сказала она себе.

Ли Юн отвернулась и пошла дальше. И подумала — почти с тоской:

«Мужчины. О, как же трудно их понять!»

Ма Суань уверяла, что главное — знать, когда молчать, когда оголиться и как посмотреть, взмахивая ресницами. Но она никогда не рассказывала, как понять, что у них в голове, когда они сначала рычат, потом улыбаются, нарочно подставляются под удар, чтобы кого-то ударить — и при этом считают, что поступили мудро.

Ли Юн невольно сравнила утреннее поведение мужа с поведением мальчишек, живущих в ставке. И, возможно, она была не так уж далека от истины. Но она еще не знала, что влюбленный мужчина хуже любого босоногого сорванца.

Глава 14

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Ли Юн сидела на меховом ковре возле очага в шатре хана рядом с Ашлик, которая пришла показать ей, как заворачивать кусочки поджаренного мяса в солёные, пахнущие уксусом листья — для всадников, что завтра провожали посла и его свиту обратно в Поднебесную. Такие свёртки готовили не каждый вечер, а только в особых случаях: перед дорогой, охотой или важными выездами. По обычаю, пищу в дорогу должны были приготовить руки жены хана — на удачу и для придания сил. Это считалось и знаком почёта, и оберегом в пути.

— Считается, рука жены — к защите. Особенно если хану она по вкусу. — усмехнулась Ашлик.

Ли Юн внимательно слушала объяснения Ашлик и неловко, но старательно повторяла её движения: клала кусочек мяса на лист, сворачивала края, прижимала пальцами. Получалось не так аккуратно, как у жены советника: то лист расползался, то сок выступал сбоку, но с каждым разом — всё лучше и лучше. Листья чуть хрустели под пальцами, жир тёк по ладоням, и в воздухе висел густой аромат — дым, соль, специи, навар. Ашлик не хвалила, но больше не поправляла — только бросала короткие взгляды и молча передавала новые куски