Клятва Хана - Наташа Айверс

не считали подобные ласки зазорными. В степных традициях телесная близость никогда не была отделена от силы мужчины. Напротив — мужчина, умеющий довести женщину до дрожи, считался умелым. Это было мастерство — сродни владению саблей или умению вести переговоры.

Он знал это по разговорам у костра, по намёкам воинов, по насмешкам старших, что любили поддразнивать юнцов: «Не знающий тела женщины — что всадник без стремян». В степи сила мужчины мерилась не только в бою. Умение доставить женщине удовольствие считалось делом тонким, почти искусством.

Но сам… он ещё ни разу не делал этого. Ни с одной. Не потому, что не знал как — а потому, что ни одна до неё не была для него настолько важна. Никто прежде не вызывал в нём этого желания — давать, а не только брать.

С ней — всё было иначе. Он хотел, чтобы она сама потянулась к нему. Чтобы её тело раскрылось, как цветок к солнцу — от страстного желания. И он дотрагивался — губами, языком, даже носом. Не думая. Не планируя. А в ритме, который чувствовал телом. В такт её пульсу, её дыханию, дрожащим пальчикам. По наитию.

Он прислушивался к каждому её вздоху, выискивая самые чувствительные места — где кожа вспыхивала под его пальцами, а тело отзывалось дрожью, будто молило о продолжении.

Целовал клитор, упругие складочки, водил языком по пульсирующему теплу — изучая каждую выпуклость и впадинку. Он чувствовал, как она раскрывается — всё сильнее. С каждым движением она теряла контроль. Она зажмурилась, но это не помогло.

— Нет… нет… — прошептала она снова. Вонзилась зубами в уже искусанную губу… а потом медленно, сдаваясь, убрала ладонь — раскрываясь перед ним. Вся. Дрожащая. Влажная. Пульсирующая от напряжения.

Он не дал ей ни мгновения передышки — сразу припал к самому чувствительному месту. Горячо. Жадно.

— Нет… — снова прошептала, но в голосе уже не было запрета. Только мольба. Она и сама уже не знала, была ли это мольба прекратить эту пытку ласками или просьба не останавливаться.

Он поднял взгляд — глаза горели.

— Хорошо? — хрипло, на её языке.

Она не ответила. Только посмотрела — хрипло дыша. Глаза затуманены, дыхание рваное.

— Да? — настойчиво. — Нет?

Она сжала зубы, вцепилась пальцами в шкуру. Дышать было тяжело, голос — предавал, и в этот момент Ли Юн поняла, что уже проиграла. В голове пульсировала только одна мысль: «ещё… ещё… не прекращай…»

Он улыбнулся — резко, коротко, хищно.

— Хорошооооо, — сказал он за неё.

И больше уже не спрашивал.

Глава 18

Шатёр хана Баянчура. Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Он стоял на коленях между её раздвинутых бёдер, и всё в нём — тело, лицо, дыхание — было сосредоточено только на ней. Она казалась ему нереально красивой: грудь подрагивала, кожа горела, отзываясь на каждое его прикосновение, бёдра — напряжённые, чуть дрожали. Он наклонился, вдохнул — и запах её желания ударил в нос, тёплый, влажный, чуть сладковатый. Пахло его женщиной, впервые возбужденной плотью.

Он снова склонился. Уже не нежно. А точно. Как воины бьют в сердце. Язык — быстрее. Глубже. Твёрже. Он провел по её нежным розовым складочкам языком, обхватив губами напряжённый, вздрагивающий клитор — налитой и очень чувствительному сейчас. Коснулся его языком, провёл по кругу, не спеша. И снова. Чуть сильнее. Затем словно присосался, втянув его губами. А после — язык задвигался ещё быстрее.

Она дёрнулась. Онемевшие руки сжимали шкуры так сильно, как только могли. Голова запрокинулась, губы приоткрылись.

Он зарывался в неё всё глубже. Язык скользил по пульсирующей сердцевине. Он чувствовал её влагу прямо на своём лице. Пальцы проникли внутрь — два. Одним толчком. Глубоко. Их движение — в такт языку, точно в ту точку, где она уже горела. Где волна собиралась, готовая обрушиться и затопить её. Она пыталась молчать. Закрывала рот рукой. Но… Ли Юн была больше не в силах бороться с собой и противиться реакции тела.

Она застонала. Сначала тихо — потом громче. В следующую секунду пальцы, будто сами, впились в его плечи, оставляя следы. Затем скользнули вверх — к шее, в его густые, жёсткие волосы, цепляясь за него, как за якорь.

Она вжимала его голову себе между бёдер, будто ей было мало даже той близости, что уже была. Хотелось — сама не знала чего… но чувствовала: это близко. Совсем близко. Ноги обвили его плечи, бёдра дрожали, а розовые соски напряглись, став твёрдыми, как жемчужины — тугими, горячими, горящими от желания. Она звенела вся, до последней клеточки. Была на грани. Прислушивалась к себе изнутри, ощущая лишь то место, где сейчас властвовали его губы.

Он почувствовал, как напряжение в её теле нарастает, сгущается — становится почти невыносимым. И когда она прижала его голову и застонала, внутри у него вспыхнул ликующий жар. Он зарычал — прямо в её трепещущую плоть — от страсти и восторга — животного, мужского, древнего. Он сделал это с ней. Своей женщиной. Она ощутила этот рык всем телом. Как будто звук прошёл через неё — от самого живота до груди, эхом отдаваясь внутри. Он вибрировал в ней, пульсировал вместе с её сутью.

В ответ она громко застонала. Сначала одиноким вдохом. Потом — дрожащим стоном. А потом — взрыв. Крик — высокий, прерывистый, как стон и рыдание одновременно, вырвался из груди жены от того, что больше невозможно было держать в себе. Она выгнулась, потом сжалась, захлёбываясь и теряя сознание от обрушившейся волны удовольствия, утопая — в нём, в этой волне, в восторге, которого никогда раньше не знала.

Он почувствовал, как её вкус изменился — стал насыщеннее, плотнее, — как её тело задрожало, как она сжалась всем телом, а потом резко выгнулась — словно отпущенная тетива. Ноги раздвинулись шире, клитор набух, запульсировав у него во рту — мелкими, прерывистыми толчками. Оргазм накрыл её, словно освобождая от оков. Её удовольствие хлынуло ему на язык и губы, потекло по подбородку. И он принял всё, вжавшись в неё лицом, как будто хотел поглотить её плоть, каждое сокращение.

После она, дрожа, упала на спину вся в поту с затуманенным взглядом. Руки — раскинуты, ноги — подрагивают, а лицо заливает волна жара. Он держал её бёдра, пока её тело не сдалось и не обмякло под его руками. Только потом приподнялся, поднял голову. Губы блестели от её соков. Он вытер влагу с лица тыльной стороной ладони.