Клятва Хана - Наташа Айверс

но воздух ещё долго звенел от него. Баянчур стоял, тяжело дыша, окружённый молчаливым кругом воинов. Морозный ветер хлестал по щекам, срывая с плеч тяжёлые зимние плащи. Никто не смел шевельнуться — кроме Толуна, шагнувшего за его левое плечо.

— Будите всех. Кто спит — поднять. — Голос кагана хрипел.

Воин с мехом марала на плечах кивнул и сорвался бегом. Следом ещё двое. Они знали: если хоть кто-то из подозреваемых уйдёт — с них снимут шкуру.

— Шатры купцов, советников, лекарей… Всех. Перевернуть. Торговые сумы — на снег. Всё проверить. Любые травы, снадобья — на допрос. Выполнять.

Талый весенний снег под ногами покраснел быстрее, чем стих приказ кагана. Молодой торговец из согдийских гостей — тот самый, что продавал горькие сушёные корешки шаманам на снадобья, — вывалился из шатра босиком, запутавшись в шёлковом халате. Его вытащили за волосы. Под кроватью нашли мешочек с вонючим порошком — он лип к рукам, горчил на языке. Торговец кричал, что зелье нужно для его мужской силы — но его никто не стал слушать. Руки ему связали и потащили за ограду шатров. Там, у чёрного шеста, уже слышались вскрики — допрашивали и пороли тех, у кого нашли неизвестные травы и коренья.

К утру ставка превратилась в перевёрнутый гудящий улей. На границах стояли дозоры: каждый, кто пытался сбежать, возвращался — волоком и связанным, если вздумал сопротивляться. Трясли даже кочевников, что недавно пришли с южных пастбищ с караванами соли и козьих шкур. Трясли старух и девок, охотников и знать, шаманов и лекарей. Никто не дерзнул возразить — кроме советников, что шумно вопили и грозили карами воинам. Но стоило в поле зрения появиться кагану Баянчуру с почерневшим лицом, как они все разом дружно замолкали.

И только в самом центре, у ограды старого шатра Баянчура, не было ни одного лишнего звука. В нём хрипло дышала Ли Юн. Рядом сидела Ашлик: смачивала ей лоб, подкладывала тёплые камни, подносила к губам глиняную чашу с тёплым отваром.

Ближе к рассвету Баянчур слушал доклад Кюль-Барыса, прибывшего из Поднебесной. Советник был в пыли и дорожном мятом кафтане, с обветренным лицом и губами, пересохшими от долгих переездов. Он говорил тихо, но каждое слово резало как по живому.

— Наставницу было непросто отыскать, но она рассказала мне всё, каган. Про то, как она увезла твою жену под покровом ночи из дворца одиннадцать лет назад и про то, как умерла её мать. Она описала мне, как мать нашей хатун кашляла тогда: долго, с медленным жаром в лёгких. Умирала несколько недель. Яд медленно иссушил её.

Голос Кюль-Барыса осёкся — он взглянул кагану в глаза:

— Ты говоришь, у твоей жены жар рвёт нутро, горло жжёт, сердце затихает… — он задумчиво продолжил, — не похоже на ту хворь, что забрала её мать.

— Император говорит, что его люди не помогали тем, кто напал на каганат. Он признал: изгнанный тудун — во дворце. Но клянётся духами предков, что не давал ему приюта для войны против нас. По его словам, потомок рода Ашина — лишь живая печать союза между Тан и каганатом. Он велел передать: «Я никогда бы не позволил, чтобы плоть и кровь моего рода оказалась в опасности. К тому же Ли Юн — залог мира между нами. Так и передай Кагану».

— А наставница велела сказать, чтобы ты не забывал: под небом степи всегда есть змеи. Они гладкие, словно шёлк, но сильно жалят словом и ядом. И ещё она велела передать: «Скажи твоему хану — змею не топчут сразу. Пусть греется у костра. Когда отвернёт голову с жалом — раздавишь пяткой».

Хан молчал, раздумывая.

— Я сказал всё. — Кюль-Барыс встал на одно колено, склонив голову. — Теперь ждём твоего слова, каган.

Баянчур посмотрел туда, где рассвет рвал тьму степной ночи, и коротко кивнул:

— Ищите. Среди своих. Будет нужда — зови.

Он развернулся и шагнул обратно к шатру жены.

Первый свет весеннего солнца прокрался в шатёр, не спрашивая разрешения. Сквозь щели полога тянуло тонким холодом. Ашлик суетилась у очага, Таскиль отдавал тихие приказы дозорным — но всё это было далеко, будто другой мир.

Сейчас для Баянчура не существовало ничего, кроме жены, тело которой он держал в своих объятиях. Он сидел прямо на утоптанной земле в шатре, держа Ли Юн так крепко, будто мог влить в неё свою силу. Её лицо было бледным, губы такие же синие — и только редкие судороги и хриплое дыхание говорили ему: она всё ещё здесь. Он прислонился лбом к её виску, слушая эти рваные, упрямые хрипы. Каждая пауза — как нож под рёбра.

Баянчур укутал её в шкуру снежного волка — мех закрывал её целиком, открывая миру лишь лицо. Потом поднял её на руки и вынес на холм — туда, где степной ветер встречает рассвет. Воин из личной охраны молча бросил на землю новую шкуру, и Баянчур сел на неё, прижимая Ли Юн к груди.

С неба упала редкая снежинка — растаяла на его ресницах. За ней — другая. Или это была не снежинка, а влага, что прорвалась из глаз кагана и падала Ли Юн на висок, стекая по ее бледной щеке?

— Ты не умрёшь. Слышишь? Не смей. — шептал он, прижимая губы к её лбу, а затем поднял взгляд в небо и грозно произнёс, — пусть слышит Небо и слышит Тенгри. Я клянусь степью и всеми предками: если заберёшь её, я подниму коней и потоплю степь и Поднебесную в крови.

Когда первый луч солнца разрезал небо, Баянчур не шевельнулся. Всё также, сидя с женой на руках, он вырывал у богов угрозами и мольбами каждый её новый вдох.

Склонясь ниже, он шептал как заклинание:

— Дыши. Ради меня.

И когда утро одержало верх над темнотой ночи, Ли Юн всё ещё дышала — хрипло, натужно, но дышала.

Глава 30

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Весна 746 года.

Стан тонул в сером предрассветном тумане. Снег под ногами чавкал и налипал на сапоги дозорных тяжёлыми комьями. Казалось, весна стояла за краем ставки, не смея ступить туда, где в шатре цеплялась за жизнь жена кагана.

Внутри шатра стояла глухая тишина. Лишь у очага еле слышно шипел котёл с отваром, да в углу Ашлик, уставшая, дремала сидя, поджав под себя ноги и закрыв глаза. Она пришла ещё до наступления рассвета, чтобы приготовить очередную порцию отвара, что связывает остатки яда и крепит сердце: