Клятва Хана - Наташа Айверс

корень полыни, немного золы берёзы, горсть сушёной смородины и капля мёда для силы. Они с Баянчуром по глотку вливали настой Ли Юн в рот, возвращая силу сердцу и тепло крови.

Баянчур не спал вторые сутки. Он сидел прямо на земле — на старом войлоке, подложив под себя сложенный плащ. Ли Юн лежала у него на коленях — укутанная в волчью шкуру и его меховую накидку поверх. Сегодня утром её дыхание впервые не рвалось хриплыми урывками. Оно было всё ещё очень слабым, но немного ровнее — короткие вдохи, тяжёлые выдохи.

Баянчур смотрел, как поднимается и опускается её грудь. Каждое движение было для него победой: дышит, значит, жива.

На вторую ночь он отходил от ложа Ли Юн всего дважды. Первый раз — когда Таскиль тихо подозвал его к пологу и шепнул, что у западного кургана нашли свежие следы — лошади беглеца. Второй — на рассвете, когда Кюль-Барыс пришёл с докладом. Они тихо говорили у порога:

— Сын купца, каган, — сказал Кюль-Барыс, — допросил его родню. Говорят: юноша прибыл недавно из Согда. Тело нашли за курганом — горло перерезано. При нём ничего не нашли.

— Что-то ещё? — голос Баянчура был глух.

— Родня клянётся: парень был тихий, добрый. На свадьбу сына старшего брата отца приехал, дары привёз: сушёные сливы, шерсть, орехи. Говорят: слова дурного от него не слышали, мухи не обидит. Но на рассвете, когда кагана хоронили, пастух у юрт скот выводил. Говорит, видел, как парень у коновязи с Басар шептался. Та мне сказала: мол, приставал он к ней, когда по нужде шла к загону. Отогнала словом — и всё. Клянётся предками, что больше не видела.

Баянчур слушал молча. В памяти всплыли слова отца — про гадюк в шатрах знати и про то, как жёны старых вождей травили молодых соперниц, как знать плела заговоры. Он слышал это много раз. Но теперь змея вползла в его дом, и пострадала его жена. Этого он не простит. Сожжёт гадюк вместе с гнездом — и пепел развеет по ветру.

Кюль-Барыс выдохнул и сказал уже тише:

— Больше никто ничего не слышал и не видел. Все молчат. Может, боятся её рода.

— Следи за ней, — Баянчур ответил низко. — За ней и за её отцом. Днём и ночью.

Кюль-Барыс помолчал, потом медленно выдавил:

— Я вот что думаю: парень приехал из Согда. А там…

Он осёкся.

— Гизем? — Баянчур уже думал об этом.

— Советник Кюль-Тегин с дочерью. — Кюль-Барыс говорил глухо, но каждое слово било, как лезвие. — Если позволишь, завтра пошлю людей проследить.

Баянчур кивнул.

Он хотел добавить ещё что-то, но послышался тихий звук — шаги по утоптанному снегу и шелест лёгкой ткани. Каган выглянул за полог — к шатру шла Басар, опустив голову. В руках — деревянная плошка с густым отваром и сушёными кореньями, лежащими поверх крышки.

Баянчур кивнул Кюль-Барысу, безмолвно прося присмотреть за женой, а сам вышел за порог.

— Каган, — промолвила Басар мягко, едва увидев его. Голос, как шёлк. — Я слышала… твоя хатун… Я принесла корень женьшеня. Из моих запасов. Я молилась, чтобы Небо дало ей силу.

Баянчур не двигался. Только смотрел — на её длинные ресницы, что часто моргали, будто она сдерживала слёзы, на склонённую голову. Внутри всё бурлило от желания схватить её за горло, но пальцы остались сцеплены за спиной.

— Благодарю, Басар, — ровно сказал он.

Она осмелела, подняла взгляд. Лёгкая улыбка дрогнула в уголке губ.

— Я всегда уважала твою жену, Каган. Она сильная и мудрая. Настоящая хатун. — Басар шагнула ближе и понизила голос. — Этот настой я сделала сама. Он помогает при отравлении… ну, я слышала, что люди шепчут, будто твою жену отравили…

Он взял плошку из её рук. Их пальцы соприкоснулись — она вздрогнула, но не отстранилась.

— Иди, Басар, — сказал он глухо. — Отдохни. Завтра поговорим.

Она поклонилась — плавно, легко, точно степная кошка, что мягко ступает рядом с костром. Развернулась и скользнула прочь, чуть покачивая бёдрами.

Баянчур смотрел ей вслед. Плошка чуть подрагивала в его руке. Внутри всё кипело, под рёбрами что-то рвалось наружу — но сдерживала одна мысль. Мысль о Ли Юн. О том, как она умела молчать и ждать, слушать и смотреть. Ему стоило поучиться у жены терпению и хитрости. Он вспомнил послание наставницы, что вырастила Ли Юн:

«Змею не топчут сразу. Пусть греется у костра. Когда отвернёт голову с жалом — раздавишь пяткой».

Он посмотрел на плошку в своей руке так, будто она кишела червями. Потом шагнул за шатёр — туда, где горел костёр для охраны. Присел на корточки и вылил густой отвар в пламя. Затем швырнул коренья и плошку следом в огонь.

Вернувшись в шатёр, он отпустил Кюль-Барыса по делам и, подойдя к Ли Юн, шепнул ей в полутьме:

— Клянусь, я раздавлю их всех.

Ночью третьего дня, после того как он влил отвар, пальцы жены чуть шевельнулись. Сначала так слабо, что он подумал — померещилось. Потом ещё раз. Он наклонился — так низко, что лоб почти коснулся её щеки.

— Ли Юн, — шепнул он. — Слышишь меня? Я здесь. Слышишь?

Её ресницы дрогнули. Сухие губы чуть разомкнулись. И голос — хриплый:

— … холодно…

Он тут же откинул край шкуры, выудил её руку и накрыл её ладонью свои губы. Дышал в неё тёплым дыханием:

— Я здесь, слышишь? Здесь. Не уходи.

Она слабо дёрнулась, будто хотела сказать ещё что-то, но тяжёлое дыхание снова сорвалось хрипом, и она закашлялась. Баянчур схватил плошку с отваром, что оставила Ашлик. Поднял жене голову, поднёс к губам — и на этот раз она сделала пару глотков, судорожно глотая горький настой. Он принёс ещё шкур, набросив их на жену, сбросил халат и прижался к ней кожа к коже, согревая теплом своего тела. Опустил лоб к её виску и замер, ловя каждый её вздох.

И только когда услышал её тихое, мирное посапывание, Баянчур впервые за эти долгие три дня позволил себе вздохнуть полной грудью.

Глава 31

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Весна 746 года.

На шестах, воткнутых у шатров в центре ставки, медленно развевались чёрные знамёна траура по Элетмишу Бильге-Кагану. Но рядом с ними теперь был новый знак — серо-бурый флаг с волчьей головой, знак Баянчура.

Шатёр выстыл к утру, но под шкурами, в руках кагана, тело Ли Юн наливалось теплом. На висках выступила испарина — признак того, что яд начинает покидать тело вместе с потом.