Клятва Хана - Наташа Айверс

заглянуть туда, куда прежде не пускала никого: о летних садах Поднебесной, о наставниках, что учили её стрелять из лука, писать и читать, лечить людей, разбираться в торговле и праве. И о матери, лица которой она почти не помнила. Он слушал и кивал, скупо делясь своими историями: про первую охоту с отцом, про бои с карлуками, про то, как мальчишкой однажды провалился в ров под снежной коркой и целый день лежал там, пока конь жевал сухую траву всего в нескольких шагах. Тогда его нашёл охотник, который потом и подарил ему его первый клинок. И о матери. О воспоминаниях, что живут только в шрамах на теле, в душе, да в холодном ветре степи.

Когда они возвращались под вечер в ставку, степь пахла дымом костров и терпким чабрецом. Ли Юн всё чаще смеялась — смеялась так, что Баянчур ловил себя на мысли: этой весной, что уже переходила в короткое, жаркое лето, он впервые дышал легко — даже под палящим зноем и пылью.

За спиной всё ещё были те, кто ждал его слабости. За шатрами бродили его люди — глаза и уши кагана; внутри юрт слушали чужие слова. Каган и его воины были настороже. Днём он держал лицо спокойным и жёстким, сохраняя ледяное хладнокровие. Но каждый вечер он возвращался туда, где Ли Юн встречала его жарким взглядом — и всё внутри степного волка оттаивало.

Лето в этом году выдалось сухим и горячим. По утрам над ставкой вился сизый дым — женщины жгли старый конский кизяк, подмешивая к нему сушёную полынь, чтобы дымом гнать гнус и злых духов прочь. Горький запах забивался в волосы, цеплялся за войлок шатров. Лошади линяли — зимний густой волос лез клочьями под гривой и на боках, оставляя светлые пучки на земле и колючках. Пастухи вычёсывали их длинными гребнями или просто руками, чтобы звери скорее сбросили старую шерсть перед жарой. Молодые жеребцы били копытами по утоптанной земле и ржали друг на друга через загородки. А вместе с летним солнцем в стан стекались вести — от пастухов, купцов и охотников.

Вестник из Согда вернулся в полдень — грязный с дороги, губы потрескались от пыли. Видно было, торопился. Кюль-Барыс провёл его прямо к шатру кагана.

— Каган, — сказал гонец, низко склонившись. — Ты велел разузнать. Вардман. Так его звали у них. Парень был простой, из рода лавочников. Говорят — добрый был, тихий. Слуги шепчутся, что на Гизем он смотрел горящими глазами, будто солнце на весеннюю траву. А та будто бы называла его женихом. Сама провожала его у караванной дороги. Говорят — вёз её подруге в ставку гостинцы.

Гонец вытер губы тыльной стороной ладони и поднял взгляд:

— Те, что знают, говорят: простак был, влюблённый, как жеребёнок. Но зла в нём не было.

Баянчур не проронил ни слова. Гонец заговорил снова, коротко сообщив:

— Есть ещё весть: Гизем с Кюль-Тегином едут обратно.

И почти сразу добавил, чуть переводя дыхание:

— Я потому и гнал коня, каган. Будут в стане завтра. Слух в Согде такой: мол, хотят почтить память твоего отца и воздать тебе честь, как новому кагану.

Тишина натянулась, как тетива.

— Пусть приходят, — глухо сказал Баянчур и махнул рукой, отпуская гонца.

Затем повернулся к Кюль-Барысу:

— Зови всех воевод ко мне. И сам приходи — с теми, кому готов вверить свою жизнь.

Каган задержал взгляд на друге и наставнике, что стоял напротив — твёрдый и надёжный, как скала, и добавил:

— Объяви: завтра будет общий совет Каганата. Пусть все старейшины придут. Все.

Глава 33

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Начало лета 746 года.

Баянчур сидел, оперевшись локтями о колени, и медленно водил пальцами по шраму на запястье — старому, ещё с битвы за Халхан. Смотрел на тех, кто сидел вокруг — на тех, кто знал, чего стоит клинок в его руках и его слово.

— Каган, ты только скажи, — хрипло выдохнул Туглук, самый старый багатур. — Скажешь головы рубить — рубанём. Чтобы не смели больше шипеть по углам. Чтобы и следа не осталось от тех, кто худое надумал против нашей хатун.

— Да, — кивнул второй воевода, Хурил-Таш — ещё молодой, но уже с седыми прядями у висков. — Гони их всех, каган. Или пустим кровь, чтоб другим неповадно было.

Толун, молчавший до этого, заговорил:

— Что бы ты ни решил — мы с тобой. И войско с тобой. Все воины, до последнего.

Кюль-Барыс поднял голову. Глаза ястребиные, морщины, будто шрамы, залегли у рта:

— Только если хоть одна змея останется — выведет новых. Если жечь — жги до золы. А после развей по ветру.

Баянчур молчал. Слушал.

А в груди стучало — не сердце, а глухой набат.

«А что потом?..»

Он медленно поднял голову, и в полумраке костра воеводы увидели его глаза. Там тлел огонь — тихий, но непреклонный.

— Вырубим этих — вырастут новые. Они будут строить козни за моей спиной и травить мою жену, надеясь прикрыться новым родством или замазать чужие уста золотом.

Он говорил негромко, но слова резали воздух, будто нож.

— Вижу я, кто враг. Но ещё отчётливее вижу тех, кто всё видит и молчит. Из страха или из-за выгоды. Если это мой народ — значит, я им не нужен. И они мне тоже.

Воеводы переглянулись. Кто-то поёрзал, кто-то склонил голову. Никто не перебил. Они понимали, что он прав, но что делать не знали. Ждали решения кагана.

— Я не стану всю жизнь прятать жену и детей, — голос Баянчура стал твёрже, сухой, как степной ветер. — Я не для этого рождён.

Он откинул шкуру с плеча и выпрямился.

— Я скажу это завтра Совету. Старейшинам. Всем, кто сидит на мягких подушках и зовёт это властью. Я дам новые законы. Право слова будет не у тех, кто прикрывается родом и заслугами мёртвых предков, а у тех, кто действительно служит народу.

— Какие законы, каган? — спросил Туглук.

— Совет будет собран из тех, кто знает ремесло, дорогу, землю и караванный путь. Там будет место и для тех, чьи руки кормят народ — кто гонит табуны, кует железо, строит шатры. Пусть сидят рядом с родами старыми. А те, если не знают дела, пусть уступят место. Каждый воин знает: воеводу трусливого сменят. Отныне так будет и в Совете.

Он оглядел их, своих воинов.

— И жёны. Каждая женщина в Каганате будет под защитой. Моей защитой. Отвечать будут не перед её