Клятва Хана - Наташа Айверс

Воеводы сидели тихо. Слышно было, как ветер за стенами шатра хлопал по шкуре. Кто-то кивнул. Кто-то пробормотал: «Справедливо. Давеча сын Улуг-Таши девку изуродовал, а у той ни отца, ни братьев не осталось. Вот и откупился от матери горстью серебра.».

— А если они не согласятся? — спросил кто-то из младших багатуров. — Если старые роды останутся глухи к твоим словам?

Баянчур коротко выдохнул.

— Тогда мы уйдём. Я и моя жена. Кто захочет — встанет за мной плечом к плечу. Кто нет — останется здесь. Говорите со своими людьми. А они — со своими семьями. Пусть решают. Я никого не держу и не неволю. Я — не каган трусов и шептунов за спиной. Я — каган тех, кто держит спину к ветру, а сердце к небу.

Воеводы поднялись вместе с ним. И один за другим склонили головы, не отводя взгляда, положив ладони на рукояти ятаганов за поясом — в знак согласия и верности, которую не купишь золотом и не вырвешь мечом.

Проводив воевод и обменявшись последними словами с Кюль-Барысом, Баянчур пошёл к женскому шатру. Подойдя к Ли Юн, он тихо сказал:

— Пойдём, жена. Пора спать. Завтра рано подниматься — совет собирать.

Он подал ей руку, помогая встать. В последние дни Ли Юн всё чаще куталась в тёплый халат, хоть женщины у очага и посмеивались: «Жара такая, что жир на курдюке плавится, а наша хатун мёрзнет». Она лишь отмахивалась от их беззлобных смешков, прикрывая рот рукавом, когда наплывал сон.

Вот и сейчас, вставая, Ли Юн накинула на плечи платок — и вдруг замерла, повернувшись к мужу. На миг её взгляд — глубокий, усталый — блеснул под светом костра, но тут же глаза закатились. Баянчур успел шагнуть к ней, и она рухнула ему на грудь, обмякнув. Он подхватил её, прижал к себе, и сердце бухнуло о рёбра так гулко, что отдалось в висках.

— Ашлик! — рыкнул он.

Та уже бежала к ним. Остальные женщины засуетились, но не стали путаться под ногами.

— Неси её, каган! Туда! В старый твой шатёр! Он ближе, — выпалила она. — Поторопись!

Он подхватил Ли Юн на руки и побежал.

Увидев бледное лицо жены, которую осторожно уложил на подстилку, Баянчур снова почувствовал тот самый холодок вдоль спины — как тень того дня, который едва не забрал самое дорогое, что у него было.

Пока Ашлик осматривала Ли Юн и умывала её лицо, он зажёг очаг и метался по шатру, точно зверь в клетке. Ашлик качала головой, бормоча успокаивающе: «Не яд это, каган. Не яд». Но он верил лишь собственным глазам.

Едва Ашлик протёрла её лоб мокрой тряпицей, ресницы Ли Юн дрогнули. Глаза распахнулись — и она резко села, только прохрипела короткую просьбу. Ашлик едва успела подставить широкую миску, как Ли Юн вырвало.

Баянчур подался вперёд и коснулся лба жены.

— Ли Юн… — хрипло сказал он. — Ашлик, зови шамана!

Ли Юн нехотя приоткрыла глаза, откидывая мокрые волосы, прилипшие к щеке.

— Всё хорошо, — выдохнула она и улыбнулась бледной, упрямой улыбкой, цепляясь за его руку. — Баранина мне не понравилась сегодня. Но я съела… из уважения к той, что готовила. И жара… — она устало вздохнула. — Разморило меня.

Она слабо улыбнулась, когда он сел на корточки, заглядывая ей в лицо. Коснулась щеки мужа пальцами, поглаживая и успокаивая его тревоги. Ашлик подала Ли Юн пиалу с тёплым отваром — прополоскать рот, сделать глоток.

Ашлик открыла было рот — взгляд её скользнул по Ли Юн цепко, будто она хотела сказать что-то важное — но Баянчур вдруг наклонился к жене так близко, что его губы коснулись её лба, а потом скользнули к самому уху.

— Моя… — прошептал он ей что-то так тихо, что дальше Ашлик не расслышала.

Ли Юн вдруг зарделась, как весенний цветок алого бурачника в степной траве.

Ашлик хмыкнула про себя, вытирая руки о передник. Решила не мешать. «Скажу утром…» — подумала она и тихо вышла, унося миску и прикрывая полог за собой.

Когда они остались вдвоём, Ли Юн шепнула:

— Мы можем тут остаться на ночь? Тогда мне не придётся утром вставать рано… Ты пойдёшь на совет, а я тут…

Баянчур кивнул — взгляд его смягчился.

— Останемся. Если хочешь.

Он уложил её обратно на мягкие подушки, подложил мех под плечи и сам сел рядом.

Она повернула к нему лицо, коснулась пальцами его груди.

— Волнуешься? Завтра Совет… — зевнула она.

— Нет, — он усмехнулся, поправляя мех, чтобы укрыть её до подбородка. — Я уже всё решил.

— А чего тогда не спишь?

Баянчур помолчал, но всё же ответил:

— Не люблю тут спать. Сердце стынет. Ты болела, и… — он осёкся.

Ли Юн улыбнулась в темноте и шепнула:

— А я люблю.

Он наклонился к ней и выгнул бровь, словно требуя ответа.

— Потому что здесь ты был со мной первый раз. И потом. Здесь мы… любили друг друга.

Он не ответил словами — только наклонился, нашёл её губы в полумраке. Она тихо рассмеялась, провела ладонью по его шее, по груди, скользнула ниже — но он успел перехватить её пальцы. Прижал их к своим губам и укутал её мехом ещё туже, словно пеленал упрямого младенца.

— Тише, — пробормотал он, пригладив её волосы. — Спи. Силы береги. Может, завтра далеко ехать придётся.

Про себя он усмехнулся: вот неугомонная. Едва сознание не потеряла, тошнило её — а сейчас лезет соблазнять.

Ли Юн что-то пробормотала в ответ, но уже засыпала. Её дыхание стало ровным, спокойным — а он всё ещё держал её руку, не спеша отпускать. Баянчур ещё долго сидел, слушая, как она глубоко дышит во сне, и водил взглядом по старому шатру, думая о будущем.

Когда первый рассветный луч только тронул край полога, он нагнулся к жене — коснулся губами её губ. Ли Юн во сне чуть шевельнулась, сморщила нос, но не проснулась. Такая тёплая и родная.

На страже у выхода уже стоял Таскиль — с ятаганом на боку и с красной тесьмой, повязанной на рукаве. Значение этого цвета хорошо понимали все в каганате. Двадцать лучших воинов поклялись защищать хатун и её семью от врага и даже от своей собственной родни.

Баянчур вышел в рассвет. Он выпрямил спину, вскинул голову к небу — холодному, чистому — и направился туда, где его ждали.

Совет уже был в сборе. Воины у входа стояли недвижно,