Клятва Хана - Наташа Айверс

«А если я жене клятву тём-эде перед духами предков дал? Что она станет единственной женой и другой жены у меня не будет?»

«Ты дал ей слово, когда был ханом… Ну а теперь-то ты — Каган. Каган ей клятвы не давал.»

«Ну что ж.» — сказал тогда Баянчур холодно. — «Значит, так тому и быть. В обед объявлю свою волю всему Каганату.»

Он выдохнул и глянул на Кюль-Барыса:

— Уходите на рассвете. На северо-восток, через пастбища Тумас. Там старая стоянка — начнём с неё. Кто уходит со мной — проверь, чтоб семья была согласна. И оставь людей следить за Токтак-беем и Кюль-Тегином.

— Седлайте коней! — рявкнул он охране, не дожидаясь ответа верного Кюль-Барыса.

Глава 35

Степь у старой кочевой тропы. Начало лета 746 года.

Горячий степной ветер бил в лицо. Где-то впереди располагалась пересохшая речная ложбина, куда уходил старый караванный путь, по которому кочевники гнали шерсть и соль в Согду.

Следы были нечёткими, но легко узнаваемыми: узкие копытца юркой лошади и крупные — степного жеребца, что шли следом за караваном. А на сухих кочках тонкие веточки, обвязанные обрывком красной тесьмы. Знак, понятный только своим. Баянчур сидел в седле, чуть склонившись, рассматривая своеобразные послания, оставленные Таскилем.

— Умный, — пробурчал он, не оборачиваясь. — Таскиль нам путь метит, чтоб мы не потеряли их.

Один из охотников, что отправился с каганом, сказал:

— Думаю, вон за тем курганом нагоним, каган. Что прикажешь?

Баянчур мотнул головой:

— Держитесь позади. Она — моя. Кто попытается в её сторону хоть шаг сделать — шкуру сдеру.

Спустя милю впереди показалась струйка пыли — маленький обоз, жалкие три повозки, пара верблюдов, молодые лошади. Торговцы. Стоило подъехать к повозке, как напуганные купцы шарахнулись в стороны, а один из них вдруг обернулся. На миг он встретился глазами с Баянчуром, и в ту же секунду лошадь сорвалась с места.

— Ох ты ж упрямица… — выдохнул каган.

Он бросил короткий взгляд на своих, затем одной рукой остановил Таскиля, что уже рванулся за хатун:

— Стоять. Охранять подходы. Никому не двигаться!

Жеребец под ним рванул вперёд, взбивая пыль копытами. Пара сотен скачков, и он настиг её прямо в лощине. Ли Юн дёрнула лошадь в сторону — но он перехватил поводья одной рукой, рывком выровнял.

— Убьёшься, глупая!

Она чуть не слетела, но удержалась. Он перехватил её за талию, рванул на себя и выдернул из седла. Её возмущённый крик растаял в степном ветре.

Он посадил её боком перед собой, крепко прижав одной рукой, а другой направил жеребца к пересохшему устью. Ли Юн била его кулаком в грудь, царапалась и кусалась, всё было зря.

Он соскочил с коня и притянул её к себе, как мешок с ячменём.

— Хватит, слышишь⁈ — рыкнул он так, что у неё дыхание сбилось. Он был зол. По-настоящему зол.

Сев на землю, он рывком усадил её себе на колени. Та ещё пыталась вырваться, но он перехватил её за талию и перевернул, нагнув так, что её локти упёрлись в землю с одной стороны, а колени ушли под живот с другой. Она не сразу поняла, что он делает, пока Баянчур не стянул перчатку и, задрав её халат, не хлопнул её ладонью по ягодице — коротко, звонко, без лишних слов.

— Это за побег. — Его голос был глухим, но тяжёлым.

Она попыталась вырваться. Дернулась, зашипела что-то сквозь зубы, но он и не думал отпускать. Одной рукой он придерживал её за бёдра, а второй замахнулся ещё раз.

— А это за то, что убегала от меня.

И в этот миг она вскрикнула:

— Нет! Стой! Ты… ты навредишь ребёнку!

Мир остановился. Его рука застыла в воздухе — пальцы не опустились, а сжались в кулак. Ли Юн всё ещё лежала у него на коленях, тяжело дыша, но молчала.

У неё было всё утро, чтобы самой принять эту правду. У него же на это оставался лишь миг. Баянчур медленно разжал ладонь, потом аккуратно перевернул её — так, что её грудь упёрлась в его грудь, а лицо уткнулось прямо под его горло.

Он перехватил её за шею — так крепко, что она тут же замерла, перестала дёргаться и лишь сглотнула воздух, глядя ему в глаза.

— Повтори. — Его голос сорвался на хрип, вышел не громче шёпота. Он был так близко, что его дыхание ударило ей прямо в губы. — Повтори то, что сказала.

Её губы дрожали, а глаза наполнились тяжёлыми, горькими слезами:

— Я… у нас будет ребёнок…

Ветер с востока бил ему в затылок, но он слышал только её голос. Он наклонился, тронул губами дорожку её слёз, собирая их своими губами. Её тело дрожало — от погони, от страха быть схваченной и от обиды, что копилась с раннего утра.

— Тогда зачем сбежала? — выдохнул он, прижимая её лоб к своему.

Она не брыкалась больше — только вцепилась пальцами в край его кафтана, пряча лицо у него на груди.

— Зачем было убегать? — повторил он уже тише. Его ладонь легла на её подбородок, заставив посмотреть на него.

Ли Юн ответила не сразу. В горле запершило, будто она наглоталась песка. Ресницы дрогнули. Она открыла глаза, в которых плескалась такая обида, что он едва не разжал пальцы.

— Я… — она втянула воздух. — Я проснулась… Ашлик пришла меня проведать… Она принесла сухие ягоды — они помогли справиться с тошнотой. Рассказала про детей… про то, как её саму мутило от варёной баранины… И я вспомнила… меня утром вывернуло. Баранина у шатра… запах этот… И ещё… Женские дни не пришли… Я тогда подумала, что это могут быть последствия после отравления… А сегодня поняла.

Плечи её вздрагивали, слёзы текли медленно — внутри неё накопилось слишком много боли.

— Я так ждала этого. Ты же сам… ты же целовал мне живот… говорил… сына хочешь… дочь… ты ждал. Я слышала этот твой шёпот почти каждую ночь, когда ты обнимал меня со спины. Видела твои жадные взгляды, обращённые на мой живот.

Она всхлипнула.

— Я не могла ждать. Пошла к тебе. Думала — скажу, ты обрадуешься. А ты…

Она замолкла, дыша так, будто грудь разрывало. Пальцы её вцепились в его кафтан так, что швы затрещали.

— Я всё слышала… ты… ты меня предал… клялся мне… но вы нашли лазейку… Что клятву дал не каган, а хан… Что ты найдёшь другую. А я… меня ждёт участь моей матери…

Он хотел возразить, но не успел.