Первая любовь офицера - Рита Нестерова

Спрашивал у Любки, где сын, когда сын вернется, что сын любит на завтрак. Она несколько раз смеялась надо мной и просила не повторять одно и то же через каждое предложение, а я не мог остановиться.

Одиннадцать лет у меня не было права произносить это слово, а теперь оно принадлежало мне.

Мне нравилось разговаривать с Даней утром на кухне, пока Любашка собиралась.

Нравилось спрашивать про школу и выслушивать его длинные объяснения о том, почему учитель по математике неправильно понял ситуацию.

Нравилось спорить с ним о фильмах, музыке и спорте. Даня упирался до последнего, хмурился, доказывал, что я ничего не понимаю в современных играх, а потом сам придвигался ближе и просил рассказать еще что-нибудь про море.

Он не поддакивал мне из вежливости и не пытался понравиться. Если считал, что я не прав, так и говорил.

Если сердился, не скрывал. Если смеялся, то от души, запрокидывая голову совсем как Любка в юности.

Я только начал его узнавать. Узнал, что он терпеть не может вареный лук, прячет носки под кроватью и делает уроки под музыку, хотя мать уверена, что так невозможно сосредоточиться.

Узнал, что он боится глубины, но никогда в этом не признается, поэтому в аквапарке полез нырять, сжав зубы, лишь бы не показаться слабым передо мной.

Узнал, что после ссоры быстро отходит, а просить прощения стесняется и вместо этого приносит чай или начинает говорить о какой-нибудь ерунде.

Мне хотелось знать о нем все. Какой предмет любит, кто его лучший друг, почему бросил одну секцию и выбрал другую, кем хочет стать.

Хотелось приходить на его тренировки, проверять дневник, ругаться за двойки, учить его водить машину, а потом делать вид, что не переживаю, когда он впервые поедет один.

Я уже думал о вещах, до которых еще несколько лет, потому что впервые получил возможность думать о будущем не только на срок очередного похода.

А теперь Любка могла лишить меня всего этого. От одной мысли, что после возвращения Даня не откроет мне дверь, становилось тяжело дышать.

Я не мог обвинять ее в том, что она захочет оградить сына от меня. Если она решила, что я снова ее обманул, то и Даню ко мне не подпустит.

Она всегда защищала мальчишку и правильно делала. Только я не обманывал ее. Ни в этот раз.

Я пришел к ней со всем, что у меня оставалось, ничего не скрывал, не держал запасного выхода. За несколько дней перевез часть вещей, потому что хотел жить с ними.

После похода собирался окончательно съехать из своей квартиры.

Уже прикидывал, куда поставить Данин спортивный инвентарь, как освободить полку под свои документы и что делать с Любиной машиной, которую давно пора было нормально отогнать в сервис.

Мне были нужны их обычные проблемы, ее ворчание, разбросанные Данины учебники, кот, который ночью лез на подушку и пытался отвоевать мое место.

Все то, от чего другой мужик мог устать, я воспринимал как подарок, который едва не потерял навсегда.

Я снова сел на койку, уперся предплечьями в колени и закрыл глаза. Передо мной стояла Любка у причала.

Ветер бросал волосы ей на лицо, она убирала их рукой, но на меня смотрела не отрываясь.

В ее взгляде была такая боль, что я до сих пор не мог прийти в себя. Она не просто передумала ждать моряка.

Не испугалась трех месяцев разлуки и не решила, что наши отношения развиваются слишком быстро.

Любовь считала меня виноватым.

В чем-то серьезном.

В чем-то, о чем я сам пока не знал.

Я перебрал в памяти все последние дни, каждый разговор, звонок, сообщение. Мать не появлялась.

Валера после полиции не звонил.

Служебные дела Кузнецову не касались.

Утром она была рядом, а днем уже смотрела на меня как на человека, который второй раз сломал ей жизнь.

Значит, кто-то пришел к ней после нашего ухода. Или позвонил. Что-то показал, рассказал, убедил. И я обязательно выясню кто.

— Любка, ну почему ты не сказала? — выдохнул я, глядя на фотографию. — Почему сразу не спросила меня?

Она имела право злиться. Имела право ударить, обругать, потребовать объяснений. Я бы выслушал все.

Пускай при всем причале, пускай перед экипажем. Мне было плевать, кто и что подумает.

Но она оставила меня без единой зацепки, а теперь между нами вода, три месяца службы и невозможность сорваться назад.

Раньше море было единственным местом, где мне становилось легче. Здесь все подчинялось порядку: команда, задача, ответственность.

Сейчас оно только отдаляло меня от семьи, которую я едва успел обрести.

В дверь постучали. Я не сразу ответил, поэтому стук повторился сильнее.

— Товарищ капитан третьего ранга Шарапов, вас командир вызывает.

— Понял. Сейчас буду.

Я поднялся, провел ладонью по лицу, поправил форму и еще раз взглянул на фотографию.

Даня улыбался, Люба прижималась к его плечу, а я стоял рядом с ними, занимая место, которое считал своим.

Отступать я не собирался.

Три месяца пройдут. Я вернусь, найду Любовь и заставлю ее рассказать, что произошло.

Не для того мы потеряли одиннадцать лет, чтобы сейчас отдать еще хотя бы один день чужой лжи или очередному недоразумению.

До каюты командира я дошел быстро. Постучал, получил разрешение и вошел.

За столом сидел мой дорогой начальник, капитан первого ранга Воронов, человек, который несколько лет назад вытащил меня из такой задницы, откуда самостоятельно я бы уже не выбрался.

История могла закончиться судом, увольнением и реальным сроком, но Воронов тогда влез, поднял старые связи, заставил меня закрыть рот и четко выполнять его указания.

Он не оправдывал меня и не гладил по голове.

Сказал прямо, что спасает не дурака Шарапова, а офицера, который еще способен принести пользу флоту.

С тех пор я мог спорить с ним по службе, огрызаться и не соглашаться, но приказ выполнил бы любой.

Он отложил бумаги, снял очки и внимательно меня осмотрел. По его лицу сразу понял: вызвал не по служебному вопросу.

— Ну привет, Сашка, — произнес Воронов, откидываясь на спинку кресла.

— Здравия желаю, товарищ капитан первого ранга.

— Ты присаживайся. Да рассказывай, как эти дни провел.

— Замечательно, — ответил я и остался стоять в проходе.

Воронов посмотрел на свободный стул, потом снова на меня.

Он умел молчать так, что человек сам начинал говорить, лишь бы прекратить эту пытку. Со мной обычно не работало, но сегодня сил на наши игры не