Свяжи меня - Коул Бьянка

В медицинском кабинете пахнет антисептиком и стерильным оборудованием. Эрик подводит меня к стулу в углу, прежде чем переключить свое внимание на Алексея, который уже одной рукой стаскивает с себя пропитанную кровью рубашку.

— Сядь, — приказывает Эрик своему младшему брату, указывая на смотровой стол.

— Да, доктор Иванов, — Алексей насмешливо салютует здоровой рукой. — Мне сказать “а”?

Эрик игнорирует сарказм, натягивая латексные перчатки с отработанной эффективностью. Его движения клинически — ничего общего с тем страстным мужчиной, который обнимал меня несколько мгновений назад. Это его военная подготовка берет верх.

— Местный анестетик? — Спрашивает Эрик, готовя шприц.

— Не, я выносливый. Кроме того, боль закаляет характер. — Алексей усмехается, затем морщится, когда Эрик ощупывает рану. — Ладно, может быть, небольшое обезболивающее не повредит.

— Стой спокойно. — Эрик делает укол в область вокруг царапины от пули. Его руки остаются твердыми, несмотря на все, через что мы только что прошли.

Алексей поворачивается ко мне, пока они ждут, пока подействует анестетик. — Итак, каково это — быть спасенной лихими рыцарями в тактическом снаряжении?

— Менее романтично, чем рассказывают истории, — отвечаю я, наблюдая, как Эрик вдевает нитку в иглу для наложения швов. — Больше взрывов, больше крови.

— Кровь действительно дополняет атмосферу, — соглашается Алексей. — Ничто так не говорит о «спасательной миссии», как артериальный спрей.

— Это венозное кровотечение, а не артериальное, — поправляет Эрик, не поднимая глаз.

— Подробности, детали. — Алексей пренебрежительно машет здоровой рукой. — Суть в том, что у меня кровь.

Эрик начинает промывать рану антисептиком. Челюсти Алексея сжимаются, но он продолжает говорить.

— Знаешь, это напоминает мне о том времени в Праге, когда... ой, черт... когда Дмитрия ранили в той драке на ножах.

— Тебе нельзя двигаться, пока я накладываю швы, — спокойно говорит Эрик, делая первый стежок.

— Ладно, извини. В любом случае, Дмитрий был весь в крови, драматично признаваясь в любви какой-то брюнетке...

— У меня было сотрясение мозга, — кричит Дмитрий с порога, где он стоял на страже.

— Сотрясение в сочетании с честностью, — парирует Алексей. — Травма головы просто развязала ему язык.

Еще швы. Сосредоточенность Эрика не ослабевает, его пальцы работают с той же точностью, с которой он когда-то проверял мой пульс, чтобы убедиться, что я в безопасности. Наблюдая, как он заботится о своем брате с такой нежной деловитостью, у меня в груди разливается что-то теплое.

— Почти готово, — бормочет Эрик, накладывая последний шов.

— Я даже не знал ее имени, — протестует Дмитрий с порога, в его голосе слышатся знакомые нотки уязвленной гордости. — И я, конечно же, не любил ее.

Алексей фыркает, но тут же сожалеет об этом, поскольку это движение натягивает его недавно зашитые раны. — Верно, вот почему ты снова и снова бормотал «прекрасный ангел», пока Эрик латал тебя.

— Я был в бреду от потери крови.

— Ты потерял, наверное, пинту, — сухо говорит Эрик, нанося на рану мазь с антибиотиком. — Едва ли достаточно, чтобы вызвать романтические галлюцинации.

— Видишь? — Алексей торжествующе ухмыляется. — Наш местный врач подтверждает, что ты был честен хоть раз в жизни.

Челюсть Дмитрия сжимается. — Возможно, и был... благодарен ей за помощь. Она действительно помогла остановить кровотечение.

— Сорвав с себя рубашку и прижав ее к твоей ране, — продолжает Алексей, явно наслаждаясь собой, несмотря на свою травму. — Очень самоотверженно с ее стороны. Очень запоминающееся, я уверен.

— Ткань впитывала влагу, — категорично заявляет Дмитрий.

— Держу пари, так оно и было. — Алексей многозначительно шевелит бровями.

— Все готово, — объявляет Эрик, накладывая повязку на швы Алексея. — Держи ее сухой в течение двадцати четырех часов, затем аккуратно протирай два раза в день.

— Да, доктор. — Алексей спрыгивает со смотрового стола, проверяя амплитуду движений своей руки. — Как новенькая.

— Как новенькая означало бы, что она изначально не была дефектной, — замечает Дмитрий.

— Резкие слова от того, кто, очевидно, влюбляется в безымянных женщин, которые ухаживают за его ранами, — отстреливается Алексей.

— Я не... — начинает Дмитрий, затем останавливает себя. Его самообладание дает трещину ровно настолько, чтобы я увидела под ним отчаяние. — Я не влюблялся.

Заявление повисает в воздухе, как вызов, но в том, как он это произносит, есть что-то хрупкое. Как будто он пытается убедить себя в этом так же сильно, как и всех остальных.

Эрик начинает убирать медикаменты, его движения эффективны и отточены. — В конце концов, любовь всех нас делает дураками.

Его глаза встречаются с моими через всю комнату, и я чувствую знакомый трепет в груди. То же самое я почувствовала, когда он поцеловал меня в спальне моего детства, пообещав, что Антон не будет меня беспокоить.

Глава 33

Эрик

Шесть месяцев тщательно отмываемого дохода прошли. Страховка не покроет поджог, и смысл ясен: Игорь Лебедев хочет вернуть свою дочь, и он сожжет всю нашу операцию, чтобы заполучить ее — или, по крайней мере, попытается.

Дверь кабинета открывается без стука. Только мои братья осмелились бы.

— Какого хрена ты делаешь?

Я не поднимаю глаз, когда входит Дмитрий. Его шаги размеренны и контролируемы — походка человека, просчитывающего углы.

— Пью. — Я наклоняю стакан в его сторону в шутливом приветствии. — Хочешь?

— Почему ты не празднуешь со своей девушкой? — Он устраивается в кожаном кресле напротив моего стола. — Ты вытащил ее. Миссия выполнена.

— Правда? — Слова кажутся горькими. — Потому что с того места, где я сижу, все выглядит так, будто я начал войну.

Между нами повисает молчание. Он не хуже меня знает, что это значит. Лебедевы не выступали против нас напрямую более десяти лет. Мы поддерживали непростой мир, тщательно соблюдая границы и взаимное уважение к территории.

Я разрушил все в тот момент, когда вышиб дверь спальни Катарины.

— Игорь не собирается останавливаться, — продолжаю я, допивая остатки своего виски. — Он будет продолжать наносить удары по нашему бизнесу, пока мы не вернем ее или пока один из нас не умрет.

— И что? — Дмитрий наклоняется вперед, в его льдисто-голубых глазах вспыхивает интерес. — Мы справлялись и с худшим.

— Правда? — Я ставлю стакан сильнее, чем это необходимо. — Когда в последний раз у нас была открытая война? Когда в последний раз кто-то поджигал наши операции?

— 2018.

— Это было по-другому. Это было о территории, о бизнесе. — Я неопределенно указываю на окно, на то, что осталось от нашей прачечной. — Это личное.

— Так даже лучше. — Улыбка Дмитрия не касается его глаз. — Личное означает предсказуемость. Гнев Игоря сделает его неряшливым.

Я наливаю еще выпить, наблюдая, как жидкость переливается в свете лампы. — А если нет? Если он достаточно умен? Мы