Слишком близко - Ребекка Яррос

— А то что? — Он немного повозился с ремнём, но пристегнулся.

— А то рискуешь угробить нас обоих. И если ты, может, устал от жизни, то я только начал любить свою. — Я посмотрел на заснеженные вершины и подумал о улыбке Кэлли, её руках, её смехе — обо всём, что могло сосредоточить меня на будущем, а не на прошлом, которое сейчас сидело рядом.

— Это из-за девушки, да? — спросил он. — Любовь хорошей женщины так влияет.

— Правило номер один. Она вне обсуждения. — Кэлли не любила меня. Она должна была быть умнее.

— Ладно. — Он поднял руки, будто его арестовывали. — Чёрт. Рид сказал, что ты стал колючим…

— Осталось тридцать две минуты.

И я собирался считать каждую.

— Я не пью уже год, — сказал он.

— Хорошо. — И это правда хорошо. Этого не отнять.

— И каким-то чудом я удержал рядом хорошую женщину. Не твою маму, но… я её люблю.

— Хорошо. — Односложные ответы давались легко.

— И я чертовски горжусь тем, каким мужчиной ты стал.

Я резко повернул голову к нему. — Ты не имеешь к этому никакого отношения.

— И именно поэтому я горжусь ещё сильнее. — Его улыбка была натянутой и грустной. — Я всегда гордился, когда ты приносил домой трофеи, или когда заставлял маму улыбаться. Но знать, что ты отдал десяток лет службе стране, видеть, как ты управляешь этим вертолётом, будто это обычная машина… у меня нет слов.

Моя челюсть сжалась и разжалась, и снова повторила цикл.

— Просто дай мне выслушать, — сказал он. — Что бы ты ни хотел сказать — скажи.

— Мне нечего тебе говорить. Я дал понять, не отвечая на звонки. Это, — я указал между нами, — не те отношения, которые можно починить. И мне не нужно никакого закрытия. Для меня ты давно умер.

— Ты простил Рида. — Мольба в его глазах лишь ослабила поводок на моей ярости.

— Рид был ребёнком. Да, я чертовски злился, что он мог делать, что хотел. Что у него была жизнь. Но он был ребёнком. Ты был взрослым. — Я ткнул пальцем в его сторону.

— Я знаю, и мне жаль. — Его лицо опустилось.

— Ты исчез, когда она заболела! — взорвался я. — Она была испуганной, растерянной, умирающей, а ты решил, что дно бутылки — лучшее место, чем её сторона.

Воспоминания ударили больно — раскопанная промёрзшая земля под её могилу. Слёзы Крю, которые он не смог скрыть. Абсолютный ужас в глазах Рида. И груз всех обязанностей, свалившийся на мои плечи, потому что я знал — только я могу всё удержать. Потому что мама нуждалась, чтобы я удержал.

— Я знаю, и мне жаль. — Стыд исказил его лицо.

— Ты нас бросил. Ты ушёл в чёртов курорт и бросил Крю и меня. Ты вынудил нас воспитывать самих себя. Мне было шестнадцать, когда она умерла, ты, идиот. Шестнадцать. Ты был пьян, когда мы с Ридом пытались организовать похороны. Ты был пьян, когда мы её хоронили. Тебе было плевать, что мир твоих сыновей рушится. Тебе был важен только ты сам, эгоист ты сраный. — Слова были горькими, но я не мог их остановить. Каждая правда только сильнее показывала, насколько всё было хреново.

Потому что, если бы что-то случилось с Кэлли, я бы сделал всё, чтобы Саттон была в порядке. Грудь болезненно сжалась от самой мысли, но это была правда. Я бы никогда не оставил Саттон в её горе так, как отец оставил нас в нашем.

— Я знаю, и мне жаль, — тише повторил он.

— Да прекрати, чёрт возьми, повторять это! Я был взрослым в том доме годами, отец. Не днями, пока ты приходил в себя. Не неделями, пока ты переживал горе. Годами. Ты не пришёл на мой выпускной. Ты даже не удосужился приехать в приёмный покой, когда врачи вправляли Крю руку. Тебе было плевать, что он выступает, или что я перестал выступать.

— Я знаю. И мне жаль.

— Это всё, что ты можешь сказать? Одиннадцать лет, и всё, что ты приносишь, это “я знаю” и “мне жаль”?

Этого было недостаточно. Но, возможно, ничто никогда бы не было достаточно.

— Я не стану оправдываться, Уэстон. — Он покачал головой. — Я перестал быть вашим отцом в тот день, когда мы потеряли твою маму. И этому нет оправдания.

— Ты бросил раньше, — прохрипел я. — И, возможно, если бы ты забил только на меня, или даже на Крю, я бы смог это пережить. Но то, как ты бросил её, когда она заболела? — Моё горло сжалось. Я до сих пор чувствовал её руку, сжимающую мою. Её взгляд, затуманенный от того, что она не могла понять, какой сегодня день. — Этого я тебе не прощу.

— Я и не прошу. — Он отвернулся. — Я сам себя не прощу. Я просто рад, что ты здесь, Уэстон. Рад, что ты приехал, когда Рид позвонил. Я восхищаюсь тем, чего ты добился, как быстро ты сделал свою часть бизнеса успешной.

Тишина растянулась на пару минут, настолько натянутая, что дышать стало тяжело.

— Мне понадобилось много времени, чтобы научиться жить с самим собой, — наконец произнёс он. — Слишком много. И, наверное, об этом я и прошу.

Я встретился с ним взглядом.

— Я не прошу прощения. Я прошу… чтобы ты научился жить рядом со мной. — На его лице читалась мука, но в глазах вспыхнула надежда. — Это маленькая гора. Мы всё равно будем пересекаться.

На языке вертелось, что последние две недели дома он как-то прекрасно не пересекался со мной.

— Я просто хочу шанс быть в твоей жизни. В любом виде, который ты сам определишь. Просто… шанс.

Злобный шестнадцатилетний мальчишка внутри меня хотел сказать ему «пошёл на хрен». Но моя взрослая версия? Она колебалась.

— Время вышло, — произнёс я.

Отец кивнул, откинувшись на спинку сиденья, сломленный.

Я взлетел и сумел держать голову достаточно ясной, чтобы долететь обратно до вертолётной площадки. Это был самый долгий полёт в моей жизни, а ведь меня обстреливали в воздухе.

Я заглушил машину в полной тишине, пока отец ждал, когда лопасти полностью остановятся.

Казалось, прошла вечность, но они наконец замерли.

— Спасибо за полёт. Это стоило каждой копейки. — Он потянулся к ручке двери.

— Почему? — спросил я, не в силах отпустить тему. — Почему сейчас? Потому что ты каким-то чудом влюбился, и Мелоди тебя изменила? Потому что Рид появился и спас курорт? Потому что теперь тебе удобно — я дома, и тебе не надо выслеживать меня по всему миру, чтобы извиниться? — Мои пальцы сжались на ламинированном чек-листе. — Почему.