Пять замерзших сердец - Лора Манель

Я пытаюсь думать о лучшей стороне вещей и событий. Планирую меню, докупаю подарки, украшаю дом, ставлю елку. Через два дня приедет Натали, я хочу встретить дочь «во всеоружии».

Надеюсь, гости будут в хорошем настроении: Марк расслабится, Анаис не станет огрызаться, Флориан забудет о своих горестях, и всем все понравится.

Анаис

Пятница, 26 декабря 2003 г.: Рождество…(не)веселое Рождество

Третье и не последнее без нее

В прошлом году я была наивной. Правда верила, что оно последнее без нее, что суд ее освободит, приговор вернет нам мать, а правосудие будет справедливым. В этом году нет ни надежды, ни веры. Я стала проницательной, суперпрозорливой. Смотрю открытыми глазами на наш говняный мир. Рождество получилось странное (не то чтобы совсем грустное, но странное). Бабуля Жо настояла, чтобы все было как всегда – у нее дома, вместе с тетей Натали. И папой, хотя он официально развелся с матерью. Никто его не упрекает, камнями не закидывает. Он сохранил свое место в семье (его родители далеко, за океаном). Думаю, Жо и Натали понимают: он делал все, что мог, терпел взбрыки их дочери и сестры с «пограничным» синдромом, пока она того заслуживала… Он терпел, пока были силы, и хочет оставаться нашим отцом. Да ему медаль надо дать за мужество!

Тетя Натали удивилась, когда увидела меня, только что рот не разинула. Наверняка подумала: «Как изменилась Анаис!» Кстати, она не промолчала, но в ее «Как ты изменилась, Анаис!» прозвучал не упрек, а изумление (ну еще бы: вся в черном, колготки в сеточку, глаза подведены, как у готки). Черный стал моим цветом. Какой-нибудь грошовый душевед сказал бы, что я ношу траур по матери. И был бы прав.

Я очень тебя люблю, тетя. И мне кажется, это чувство взаимно. Жалко, что мы так редко видимся. И даже звоним друг другу реже. Мне кажется, ей неуютно с папой и с нами. Иногда я спрашиваю себя, что ей известно, насколько тесно она связана с той, что сидит. Думаю, тесно, мне бабуля Жо рассказала. Сестры не могут бросить друг друга.

Мы достали настольные игры (Cluedo в шкафу не оказалось). Все смеялись – жизнь продолжается. Мы все еще семья, пусть и кривобокая. А потом я все-таки сорвалась. Зазвонил телефон, бабуля Жо взметнулась со стула, преувеличенно радостно вскрикнув: «Это наверняка Катрин!» Как это мамаше удалось позвонить в рождественский вечер?.. Решила сделать нам подарок? Фло заявил, что хочет первым поговорить с мамочкой, и мы с папой вышли на террасу. Мне даже голос ее слышать не хотелось. Через несколько минут явилась бабуля. «Мама просит тебя взять трубку…» Я ответила: «Не хочу!» Она изменилась в лице и каркнула скрипучим голосом: «Но ведь сегодня Рождество!» – как будто в этот день всепрощения следовало забыть обиды. Еще чего не хватало! Плевать, что Рождество, я не хочу с ней говорить! Я едва не ляпнула: «Лучше смерть!» Произнесла нечто менее грубое, но более чем ясное и жесткое. Я не сделаю ей такого подарка. И мне нечего сказать. Я покинула сад и обошла квартал. Жутко хотелось курить (только не при папе).

Оставшуюся часть дня бабуля строила мне козью морду. Тетечка вела себя иначе, она вроде пытается меня понять, но все-таки упрекнула за подобное отношение. Я слышала, как она сказала бабуле на кухне: «Ну что ты хочешь, она же подросток». Можно подумать, дело в моем возрасте (неблагодарном и заведомо сложном)… а это тут ни при чем. Я прекрасно знаю, что никогда не прощу мать, не заговорю с ней и не увижусь. Возраст не виноват. Дело во мне.

Марк

Я получил письмо от Катрин. Нечто среднее между веселой открыткой с поздравлениями и пожеланиями счастья в наступающем году и личным посланием.

Она написала впервые после нашего последнего свидания и развода.

Я удивился и насторожился.

Она впервые попросила прощения. За все случившееся, за свои поступки, за последний жестокий год, за наши мучения. «Надо же, – подумал я, – кажется, к ней возвращается разум». Ну если не разум, то частичное здравомыслие.

Она хотела сказать, что понимает мое решение, хотя ей очень тяжело, а в конце написала, что ситуация с Анаис ее просто убивает. Я получил письмо двадцать шестого, значит, написано оно было перед Рождеством, до того как дочь отказалась говорить с ней. Вспоминаю момент, когда Анаис вышла из себя, почувствовала себя загнанной в ловушку неожиданным звонком, воздухом Рождества, причитаниями Жозетты. Девочка выдержала, не дрогнула, не проявила жалости – ни на сантим. Меня удивляет и тревожит ее упертость и неспособность даже подумать о прощении. Как долго это продлится? Я решил не судить и уважать выбор дочери. У нее свои резоны, не мне читать ей мораль. Достаточно нравоучений Жозетты. Я не считаю нужным форсировать события, так ничего не поправишь. Всему свое время… но отчаиваться не стоит. Я прочитал и перечитал письмо Катрин и решил, что отвечу – когда-нибудь, не сейчас. Возможно, до конца января, чтобы не слишком нелепо выглядели пожелания.

Анаис

Четверг, 1 января 2004 г.: Новый год, оле!

Я встречаю этот Новый год, как и Рождество, – без надежды. Мне скоро шестнадцать, и я в депрессии. Праздновать неохота. Не лежит душа. Луиза предложила пойти на вечеринку, но я отказалась, хотя люблю повеселиться – напиться, танцевать до упаду, чтобы выделиться… Я умею смеяться без веселья в душе, просто не хотелось. Нужно просто перескочить в следующий год, никому ничего не желая, не принимая «правильных» решений, без Пер-Ноэля и маленькой мышки. Все это туфта, в которую я все равно не верю.

Мне хочется рассмеяться в лицо тем, кто произносит: «Счастливого Нового года». Спросить: «Такого же счастливого, как прошлый?» Что касается здоровья, с ним у меня все в порядке. Плевать я хотела на здоровье. Мне шестнадцать. Вся жизнь впереди. Остается выяснить, как обстоит дело с душевным здоровьем, не впаду ли я в пограничное состояние или куда-нибудь еще, не стану ли психопаткой, способной убить человека. Если бы (в идеальной жизни) я могла загадать желание… то попросила бы нормальную мать. Просто нормальную, которая всегда рядом, занимается детьми, любит мужа. Но мы не герои фильма, наша жизнь не идеально-идиллична, она настоящая и… некрасивая. Ладно, признаю: шок некоторым образом прошел (моя мать – преступница, я это приняла, даже почти свыклась с этой данностью