Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

— А что, мы, танцовщицы из Сылэфана, чем отличаемся от них? — в голосе Мин И звенело негодование. — Мы — те же цветы, только посадили нас в другом саду! Чем я туда не годна? Я хочу сама увидеть — что за обольстительная лисица ему там так голову вскружила, что он даже не соизволил домой вернуться, когда дом сгорел!

— Девушка! Девушка, остыньте хоть немного! — тётушка Сюнь не переставала её увещевать всю дорогу, но всё было напрасно: на её глазах Мин И оседлала лошадь, собираясь скакать прямиком к Хуа Мань Лоу. Пришлось срочно всё менять — она поспешно подсунула ей более устойчивую звериную повозку[1] и сама уселась рядом, чтобы сопровождать.

А уж когда повозка тронулась — тут и началось настоящее представление. Любители чужих семейных драм, слуги из разных домов, сбежались за повозкой, бежали вслед, смеялись, перешёптывались. Смех и гомон разносились по улицам, и даже прохожие на обочинах останавливались, вытягивали шеи: Что случилось? Кто едет? Куда?

Было уже за полночь, Хуа Мань Лоу начал стихать, веселье спадало. Цзи Боцзай как раз собирался лечь спать в отдельной гостевой комнате, когда вдруг…

— Цзи Боцзай, ты бессовестный предатель! — раздался громкий голос, будто молния разрезала ночное небо.

Он резко сел на кровати. Несколько секунд молчал — ошеломлённый. Неужели… послышалось?

Ведь за все эти годы, что он провёл в окружении цветов и красавиц, он всегда относился к женщинам снисходительно, щедро, не обижал. Его никогда… никогда не называли такими словами.

Но шум и гомон, раздавшиеся снаружи, окончательно вырвали его из оцепенения. Там, на улице, кто-то уже вовсю подначивал, гоготал, кричал — всё это не могло быть сном.

Цзи Боцзай стремительно поднялся, воспользовался покровом ночи, чтобы пробраться в комнату хуакуй и незаметно заменить Не Сю. Лишь потом, встав у окна, глянул вниз.

А там, прямо посреди улицы, на крыше звериной повозки стояла Мин И.

Увидев его в окне, она задрала голову, её глаза налились красным:

— Господин… почему вы так со мной?..

Он не успел сказать ни слова, не успел даже собраться с мыслями, как она уже опустилась на крышу, захлёбываясь рыданиями:

— Вы ведь сами сказали… сказали, что возьмёте только меня… а прошло-то что? Пара дней — и вы уже покупаете хуакуй!

Цинли, разбуженная шумом, встала с ложа, накинула одежду и подбежала к окну, прижалась к руке Цзи Боцзая, глядя вниз.

Если бы она не показалась — может, всё ещё можно было бы уладить. Но стоило Мин И увидеть её, как боль пронзила её почти физически. Голос её сорвался, грудь вздымалась, и она закричала так, что с улицы, казалось, было видно, как дрожит горло:

— Господин больше не нужен мне… он… он меня бросил…

Цзи Боцзай наконец пришёл в себя, лицо его стало холодным, как камень. Он резко хлопнул ладонью по подоконнику:

— Ты хоть понимаешь, что ты творишь?! Как ты выглядишь?!

Мин И вздрогнула от его крика, покачнулась и безвольно осела на крыше повозки, захлёбываясь слезами:

— Господин… вы ведь обещали… вы же обещали мне…

Сцена была столь впечатляющей, что не только в трактире и домах веселья люди начали переглядываться и шептаться — даже те, кто уже лёг спать, были разбужены толчками и увещеваниями: «Вставай, такое не каждый день увидишь!»

Щёлкали, хлопали, раскрывались одно за другим ставни и окна по всей стороне улицы — будто фейерверк с хлопками, только деревянный. Одно за другим, как взрыв петард — и вот уже вся улица глядела вниз.

Воодушевлённая этой безмолвной поддержкой, Мин И заплакала ещё громче, ещё искреннее:

— Сегодня в поместье вспыхнул пожар… Я была в панике, я дрожала от страха, надеялась — вы придёте, обнимете, скажете тёплое слово… а вы — вы уже с новой! Значит, мне и вправду лучше было сгореть тогда в доме! Тогда бы мне сейчас не было так больно…

— Тётушка Сюнь! — рявкнул Цзи Боцзай, лицо пылало от гнева и стыда. — Увести её! Немедленно!

— Слушаю, господин! — поспешно откликнулась тётушка Сюнь и дёрнула вожжи.

Повозка рванулась с места — и Мин И, стоявшая на крыше, пошатнулась, не удержалась и съехала вниз по скатной крыше.

Он вздрогнул — сердце сжалось, едва увидел, как Мин И соскальзывает с крыши. Рука сама дёрнулась, словно хотел поймать, поддержать… Но он остановил себя. Застыл, напрягся, словно сам себе приказал — не двигаться.

— Господин?.. — Цинли с недоумением посмотрела на него.

— Чем дальше от глаз — тем спокойнее, — отрезал он, с усилием захлопнув окно. Подвёл её к кровати. — Ложись. Пора отдыхать.

— Но… на глазах у всех такое случилось, — Цинли сжала губы, глаза увлажнились. — Завтра весь город только об этом и будет судачить… Боюсь, я доставила вам лишние хлопоты.

Цзи Боцзай качнул головой, сдерживая раздражение:

— Ты ни при чём.

А потом бросил тяжёлый, злой взгляд в сторону окна:

— Терпеть не могу истерик и показных сцен.

— Господин… — Цинли с затаённой обидой прильнула к нему, надеясь хоть так вызвать к себе немного тепла.

За окном ещё доносились приглушённые всхлипы, но вскоре и они стихли. Цзи Боцзай мягко велел ей лечь, а сам, с видом человека глубоко рассерженного, отошёл к столу и сел, будто собирался остыть.

Цинли, не решившись мешать, только наблюдала за его спиной. Смотрела… смотрела — и незаметно сама погрузилась в сон.

С первыми лучами солнца по всей столице начали распространяться слухи о ночной сцене у павильона Хуа Мань Лоу. Один передавал другому, десять пересказывали сотне, и к тому моменту, как Цзи Боцзай вошёл во внутренний двор Ямэнь, его уже ждали — встревоженные и нахмуренные — Лян Сююнь, Шу Чжунлинь и ещё несколько приближённых.

— Боцзай, ты как? Всё в порядке? — поспешил спросить Лян Сюань. — Говорят, ночью была целая драма…

Цзи Боцзай только усмехнулся:

— Ну подумаешь, она устроила сцену — с чего бы мне быть не в порядке?

— Ты не понимаешь, — покачал головой Лян Сюань. — Вспомни хоть того же Сюй Ланя — его ведь тоже любовница уличила, она сгоряча пошла в Судебное ведомство жаловаться, и что? Вся подноготная наружу полезла.

— Чтобы жаловаться, — лениво отозвался Цзи Боцзай, скользнув взглядом по стоявшему поблизости Чжао-сыпаню, — нужно, чтобы было на что жаловаться. А у меня — совесть чиста.

Он сказал это с такой уверенностью, что у всех на лицах появилось облегчение. Сомнения рассеялись, и разговор быстро сменился на поддразнивания:

— Кто бы мог подумать, барышня Мин не из робкого десятка, а настоящая страстная натура!

— Всё потому, что ты,