Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер

Я криво улыбнулась.

— Впрочем, ему и нападать не понадобится. Меня просто выкрадут. Увезут в какой-нибудь дальний скит или охотничий домик. И «обвенчают» с кем угодно.

— Венчание, совершенное против воли девицы…

Я горько рассмеялась.

— Кир, ты же воевал. Ты исправник не первый год. Даже Нелидов не настолько наивен.

Он скрипнул зубами. На самом деле он все понимал.

— Ты называл меня стальным клинком, и… я горжусь этим. Но даже стальной клинок можно сломать. Я — всего лишь женщина. И, случись что, меня никто не защитит, потому что ты будешь за триста верст отсюда охранять мои горшки с медом.

Кирилл молчал, только перекатывались желваки на скулах. Он понимал, что я права. Дом — это ловушка, если убрать из него гарнизон.

— Я буду в центре вооруженного отряда, — продолжала я, видя, что он колеблется. — Под присмотром десятка ветеранов. Под твоим присмотром. Скажи честно, Кирилл: где мне безопаснее? В пустом доме или за твоей спиной?

Он долго смотрел мне в глаза. В нем боролись страх за меня и холодная логика офицера. Логика победила.

— Ты будешь ехать в середине колонны, — глухо сказал он. — Не высовываться. Не отходить от телег ни на шаг. И слушаться моих приказов беспрекословно. Если я скажу «беги» — ты бежишь. Если скажу «лежи» — ты лежишь и не дышишь. Поняла?

— Так точно, господин исправник, — козырнула я, пытаясь свести все к шутке, но он не улыбнулся.

— Я серьезно, Глаша. Это не прогулка. Мы идем в пасть к зверю. И если с твоей головы упадет хоть волос… я сожгу этот мир дотла.

…Тарантас тряхнуло на ухабе, что вернуло меня в реальность.

«Мы идем в пасть к зверю», — эхом отдалось в голове.

Что ж. Посмотрим, чьи зубы окажутся крепче.

Ворота усадьбы Северских были распахнуты настежь. Двор гудел, как разворошенный улей. Двенадцать подвод выстроились в неровную линию, занимая почти все пространство перед домом. Я мысленно перебрала содержимое — последние дни столько пришлось с этим возиться, что я могла бы перечислить груз без всякой описи. Бочки с медом — каждую проверить, не течет ли. Бочки с сыром, плавающим в рассоле. Ящики с «конфетным сыром». Переложенные соломой крынки с Настиной тушенкой и — отдельно — стеклянные банки. Дорогие, но видно содержимое, значит, и продать можно будет лучше. Настина же рыба. Мои свечи. Крынки с творогом, залитым маслом. Немного сахара Северского — его новый завод только начал набирать обороты, и товар прекрасно расходился в уезде. Тюки с сукном от Соколова — крашеным крапом, произведенным на фабрике все того же Северского. Отбеленные, тонкие — только на самое дорогое белье — льняные холсты Марьи Алексеевны. Все проверить, пересчитать, закрепить на телеге. Последние дни перед отъездом я почти не спала. Ничего, в тарантасе отосплюсь.

Возчики перекрикивались, проверяя упряжь. Кони фыркали, переступая копытами, пахло дегтем, кожей и дорожной пылью.

А мне померещился запах нагретых на солнце шин и бензина. Запах дороги, от которого у меня в детстве замирало сердце — сколько километров мы проехали на старенькой отцовской машине!

Но сейчас замирало оно не от радости.

Я оглядела охрану. Дюжина человек. Крепкие, битые жизнью мужчины с той особой, небрежной выправкой, которую не спрячешь под гражданской одеждой. У каждого — ружье за спиной, на поясе — тесак или сабля. Они держались особняком, не смешиваясь с возчиками, и поглядывали на Кирилла не как на барина, а как на командира.

— Здравия желаем, ваше благородие! — гаркнул один из них, когда Стрельцов проезжал мимо.

Кирилл коротко кивнул, что-то спросил, указал нагайкой на крайнюю телегу.

Формально — наемная охрана. На самом деле — почти личная гвардия Кирилла Стрельцова, не исправника. Люди, которые прошли с ним войну или службу и которые пошли бы за ним хоть к черту в зубы. Я знала, что он платил им из своего кармана, хотя мы договаривались, что расходы на охрану ложатся на товарищество. Но спорить сейчас было бы глупо.

Гришин обходил обоз, что-то проверяя. Шрам на его щеке — тонкая розовая полоска — уже почти не бросался в глаза, но напоминал, что дорога может быть опасной.

Недалеко от крыльца, у самого стремени Орлика, стоял князь Северский. Он о чем-то вполголоса переговаривался со Стрельцовым. Кирилл, придерживая коня под уздцы, кивал, принимая то ли советы, то ли напутствия предводителя дворянства. Сейчас исправник был без мундира, в простом дорожном рединготе. И только рукояти пистолетов в кобурах у седла выдавали, что он собирается не на обычную прогулку.

На крыльцо вышли дамы. Настя зябко куталась в шаль и смотрела на меня с нескрываемой тревогой. Рядoм с ней возвышалась Софья Александровна — она приехала специально, чтобы лично проследить за погрузкой своих драгоценных сыров.

Я выбралась из тарантаса им навстречу.

— Ну, с Богом, — сказала Настя и обняла меня. — Возвращайся скорее.

— Я бы сама поехала, тряхнула стариной, — заявила Софья, когда Настя отступила. — Да только хозяйство не оставишь, самый сезон.

Она положила руку на борт тарантаса.

— Береги себя, Глафира Андреевна. Товар — дело наживное. А ты у нас одна.

— Сберегу, — пообещала я.

— И вы себя берегите, Сергей Семенович, — добавила она, кивнув Нелидову.

Тот поклонился.

Тем временем князь крепко пожал руку Кириллу.

— Удачи, Кирилл Аркадьевич. Надеюсь, до крайностей не дойдет.

— Я сделаю все, чтобы не дошло, — ответил Стрельцов.

Он легко взлетел в седло. Орлик всхрапнул, переступая ногами. Я вернулась в тарантас.

— Готовы? — спросил Кирилл.

Голос спокойный, деловой. Но взгляд… В этом взгляде было всё: тревога, обещание, любовь. «Я рядом. Я не дам тебя в обиду».

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Готовы, — откликнулся Нелидов.

— Трогай! — крикнул Гришин, взмахнув рукой.

Телеги качнулись, заскрипели, набирая ход. Обоз, похожий на огромную гусеницу, медленно пополз к воротам.

Я смотрела на дорогу, убегающую вдаль, и в груди сжималась тугая пружина.

Все эти дни, пока мы свозили товар, пока проверяли телеги, я ждала удара. Ждала, что Кошкин попытается помешать сбору, как когда-то пытался помешать мне перевезти ульи. Поджог, сломанное колесо, «внезапная» болезнь лошадей — я была готова ко всему.

Но он молчал.

Кот-баюн не выпустил когти. Он позволил нам собрать силы, позволил выехать.

Почему?

Ответ пришел сам собой, когда за поворотом скрылась крыша усадьбы Северских.

Потому что здесь, в уезде, нападать на нас было глупо. Шумно. Опасно. Напасть на обоз под носом у предводителя дворянства — это объявить войну всей местной власти. Кошкин хитер, он не станет так рисковать.