Мой Мармеладный Принц - Кася Дрим

драконьего пламени и исполняли возле них ту самую песню. А тронутые до глубины души девушки приходили к ним, чтобы сказать заветное «да». И однажды принцесса, не знавшая, куда делся её принц, но не верившая в то, что он её бросил, в поисках его забрела в ту деревеньку и, услышав слова песни, сразу всё поняла. Прибежала она к дракону, обняла его, заливаясь слезами, и призналась ему в вечной любви. Спало тогда заклятие колдуна, и принц вернул свой первоначальный человеческий облик. Так и вышло, что песнь дракона помогла не только ему самому воссоединиться с любимой, но и множество других любящих сердец соединила.

— Красивая легенда, — задумчиво сказала я.

А главное на заготовку не похоже. Это ведь я изначально упомянула дракона, не Данька. Значит либо она существует на самом деле, либо он сочинил её на ходу. Если второе, то у него, определённо, талант. Вроде бы ничего такого, но история вышла весьма романтичная.

— С тех пор в нашем мире считается, что влюблённые, посидевшие вместе у костра, получают особое благословение. Благословение Первого дракона на счастливый союз и вечную любовь, — тихо сказал Данька, и взгляд его стал необычайно серьёзным.

Ах, вот даже как? Значит, если легенда и впрямь существует, то он решил получить для нас то самое особое благословение, а если сам её выдумал, то хочет, чтобы я так считала? В любом случае выходит, что костёр он развёл не случайно…

— А ты часом не тот самый дракон? — пошутила я. — У тебя вон искры в глазах вроде как от костра отражаются, но может это отражение внутреннего огня? Гитара тоже имеется. К тому же ты — принц…

Свидание

— Насчёт внутреннего огня — это ты, верно Конфетка, подметила, — подмигнул он. — Всё остальное — в том числе и цвет волос — не более, чем совпадение. Ну или я о себе чего-то не знаю, — он пожал плечами и открыто, практически по-детски, улыбнулся. — Да и будь я им, должен бы тогда знать текст той волшебной песни, но считается, что он был безвозвратно утерян.

— Но ты же можешь быть не конкретно прям тем драконом, а, скажем, его реинкарнацией, — не пожелала отказываться от своей гипотезы я.

— Только если ты — реинкарнация его возлюбленной. А ведь и правда! — он окинул меня внимательным взглядом, и глаза его загорелись, словно он только что осознал: — Описание принцессы полностью совпадает с твоей внешностью.

Ой, да какое там описание! Так, общие фразы, но спорить я, естественно, не стала. Появилось чёткое ощущение, что если и не всю легенду, то уж особенности внешности главных героев Данька точно сам выдумал. Точнее — приплёл наши. Ну, а мне что — подыграть что ли сложно?

— Замечал за собой склонность к сочинению песен? — правильнее было бы, конечно, поинтересоваться к сочинению баек, но я ж делаю вид, что в легенду поверила, так что…

— Ну не то чтобы склонность, — смутился вдруг Данька, — но кто из нас в юности не баловался подобным?

— Серьёзно? — поразилась я искренне.

Отчего-то вот именно Данька за сочинением незамысловатых стишков к таким же песенкам, — а какие ещё обычно по юности пишутся? — представлялся с трудом. Сыграешь мне что-нибудь из своего?

— Давай как-нибудь потом, — беззаботно отмахнулся Данька, но предательский румянец на щеках выдал его с головой. И совершенно внезапно его смущение отозвалось во мне волной такой щемящей нежности, что у меня аж дух захватило.

— А сейчас..? Ты же зачем-то принес гитару? — с трепетом прислушиваясь к практически забытым ощущениям, растерянно спросила я.

— А сейчас это будет чужая песня, но тебе, надеюсь, понравится.

Данька потянулся за гитарой, и уже через мгновение в заливистое пение птах, сухое потрескивание веточек в костре и тихие всплески воды весьма гармонично вплелись первые аккорды незнакомой мне мелодии. А когда к этому всему присоединился ещё и Данькин неожиданно сильный голос, то я даже рот от удивления приоткрыла. Казалось, ветер, только что ласково шуршавший в листве, и тот разом смолк, словно тоже сражённый его необыкновенными вокальными данными.

Я же почему-то уверенная, что Данька ограничится просто игрой на гитаре, теперь не в силах была оторвать от него восхищённого взгляда. А он, так же неотрывно глядя мне прямо в глаза, пел с таким чувством, будто выступал, как минимум, в концертном зале перед тысячной аудиторией. Ну или так, будто один-единственный слушатель в моём лице значил для него больше, чем могла бы значить эта многочисленная аудитория. Или, как вариант, так, словно сам пережил всё то, о чём говорилось в песне.

А песня, естественно, была о любви. Причём о несчастливой. «Она ушла, и эту боль ты не забудешь никогда» пел Данька, и я верила: не забудет. Слова же «Любовь даётся только раз и навсегда, да навсегда она одна» неприятно кольнули ревностью. Ведь если моё предположение о том, что ему самому довелось прочувствовать всё, о чём поётся, правильное, то значит единственная любовь в его жизни уже случилась. И это не я.

Впрочем, дальше было что-то про то, что и эта боль пройдёт, и, возможно, появится новая любовь. Тут бы мне обрадоваться появившейся надежде, но я вопреки всякой логике испытала разочарование. Вот такая я: большая, а в сказки всё ещё верю. Особенно в сказку о вечной любви.

— Конфетка, ты что — плачешь? — потянулся ко мне Данька, когда последний аккорд стих, и, отставив гитару в сторону, нежно провёл по моей щеке, словно и впрямь желая стереть слезинку.

Кто — я?! Надо же: а ведь щека, и правда, мокрая. Сморгнув непрошенную влагу ещё и с ресниц, я улыбнулась.

— Не подозревала, что ты умеешь петь, да ещё и так!

— Знаешь, Конфетка, не хочу об этом даже думать, но если бы вдруг ты когда-нибудь от меня ушла, то такую боль я бы точно никогда не забыл и сильно сомневаюсь, что смог бы полюбить снова. И уж точно новая любовь, случись она всё-таки, не сумела бы затмить те чувства, которые я испытываю к тебе сейчас.

Он посмотрел на меня тем самым — проникающим прямо в душу взглядом, — и все доводы моего разума, успевшие промелькнуть в голове, показались нелепыми. Да, то, что он только что сказал, — не более, чем проявление юношеского максимализма. К тому же, я ведь совсем недавно радовалась, что он обошёлся без клятв и лживых заверений, и вот теперь сижу, развесив уши, в груди разливается сладкая волна, а губы сами так