Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

третий палец — она была готова, мокрая, раскрытая. Растягивал ее, готовя к тому, что должно было случиться позже. И продолжал ласкать языком — быстрее, жестче, настойчивее.

Я чувствовал, как нарастает пульсация внутри нее. Как мышцы начинают сжиматься вокруг моих пальцев в хаотичном, неконтролируемом ритме. Чувствовал, что она висит на самом краю, балансирует на лезвии.

И когда это случилось — когда ее тело выгнулось в тугой дуге, когда она вскрикнула, ломая голос, сжимая мои пальцы внутренними мышцами так, что я едва мог пошевелиться, — я не остановился. Я продолжал ласкать, продлевая каждую сладкую судорогу, растягивая удовольствие, чувствуя, как горячие волны оргазма проходят сквозь нее, пронзают меня, разносятся по всему салону самолета.

— Аким!!! — ее крик, казалось, разорвал тишину салона.

Я поднялся, когда последние спазмы отпустили ее. Навис сверху, вглядываясь в это расслабленное, беззащитное лицо. Она была прекрасна — раскрасневшаяся, влажная от пота, с прикушенной губой и затуманенным взглядом.

— Ты как? — спросил я, проводя пальцем по ее щеке, стирая слезы, которые она не замечала.

Она перевела на меня взгляд. Медленно, словно возвращаясь из другого измерения. Ее грудь всё еще тяжело вздымалась, соски оставались твердыми, призывными.

— Я... — ее голос сорвался в хрип. — Я не знала, что так... бывает.

Я улыбнулся, наклонился и поцеловал ее в уголок губ, пробуя на вкус ее собственное возбуждение.

— Это только начало, — прошептал я. — Самый первый шаг.

Мой член пульсировал с каждым ударом сердца, упираясь в ее бедро. Я был готов взорваться от одного только вида ее, от запаха, от вкуса, который всё еще оставался на моих губах. Брюки стали пыткой, тканью, сдавливающей раскаленный металл.

— Аким, а ты...

— Я в порядке, — опередив ее вопрос, соврал я, чувствуя, как дергается член через ткань.

— Я же чувствую, ты хочешь...

— Хочу, — перебил я. — Так, что готов разорвать тебя на части. Вдавить в эту кровать и не выпускать несколько суток. — Я сглотнул, чувствуя, как пульс отдает тяжелыми ударами в паху. — Но я не сделаю этого.

— Почему? — в ее голосе прозвучало искреннее, почти детское удивление. Она смотрела на мои набухшие губы, на пульсирующую жилку на шее, на то, как вздымается грудь.

— Потому что я хочу, чтобы ты тоже захотела меня, — прошептал я, касаясь губами ее виска. — Сама. Не под давлением, не из страха, не потому что я сильнее. Потому что прошлой ночью, когда я брал тебя, я видел в твоих глазах ужас. И это... это убивает меня, Василина.

Она села, прикрываясь простыней, но не отстраняясь. Смотрела на меня так, будто видела впервые в жизни.

— Ты... правда так думаешь? — в ее голосе звучало недоверие, смешанное с робкой надеждой.

— Правда. — Член пульсировал, протестуя против моих же слов. Брюки стали пыткой, но я терпел. — Чувствуешь, как я хочу тебя? — Я взял ее руку и медленно, давая ей возможность отдёрнуть ее в любой момент, приложил к своему паху.

Она почувствовала. Ее глаза расширились, когда она осознала масштаб.

— Чувствую, и с потенцией у тебя порядок. Но это не значит...

— Я могу поклясться, что моя эрекция работает только на тебя, у меня год не было женщины, — усмехнулся я, чувствуя, как от ее слов кровь приливает к паху с новой силой. — Но я не трону тебя, — продолжил я, с трудом контролируя дыхание. — Пока ты сама не попросишь. Пока в твоих глазах я не увижу не страх, а желание. К слову о пари, мне нравится ласкать тебя, доводить до оргазма, и мне нравится его вкушать. Как и было сказано ранее, я хочу трахать тебя языком, вылизывать полностью. Везде. В любое время суток. — И пока я говорил, Василина не убирала руку, лишь густо краснела. — Позволь мне дарить тебе ласки, без какого-либо вторжения, только мой язык и пальцы.

— То есть никакого секса?

— Только петтинг.

— Все как-то странно.

— Обещаю. Ничего, чего ты не захочешь, я не сделаю. И больше не сорвусь.

Она помедлила. А потом ее пальцы чуть сжались — осторожно, пробуя на ощупь форму, размер, почти невесомо. Проверяя. Исследуя. Изучая.

У меня перехватило дыхание, в глазах потемнело. Весь мир сузился до точки соприкосновения ее пальцев и моей плоти.

— Зачем тебе это?

— Я могу не только брать, но и отдавать. Хочу, чтобы ты это поняла. Василина... — выдохнул я, чувствуя, как позвоночник стреляет от возбуждения. — Если ты продолжишь, я не смогу отвечать за себя.

Она отдёрнула руку, но в ее глазах мелькнуло лукавство. Впервые за всё время — озорной огонёк, а не ледяная стена.

— Извини, — ответила с нотками, которых я никогда не слышал. — Проверяла, насколько серьезны твои намерения.

— И как? — спросил я, всё ещё борясь с дыханием.

— Пока держишься. — На ее губах дрогнула чуть заметная, робкая улыбка. Она провела пальцем по моей груди, останавливаясь на пульсирующей жилке на шее. — Это и есть твой подарок?

Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри закипает не только похоть. Нежность. Гордость. Дикое восхищение девушкой, которая даже в плену обстоятельств, даже после всего, что я сделал, сохраняла несгибаемое достоинство и играла по своим правилам.

— Нет, — сказал я. — Конечно же нет.

ГЛАВА 27

Музыка оборвалась, и внезапная тишина рухнула на перепонки.

Я стояла, хватая ртом раскалённый воздух, и грудная клетка от интенсивности дыхания заболела, лёгкие полыхали, будто пробежала марафон.

Сердце ухало в рёбра вразнос, как бешеный метроном, а кровь, буквально кипяток, пульсировала в кончиках пальцев, в висках, под языком — там, где адреналин оставлял металлический привкус.

Аким двигался на меня не спеша, скорее лениво, но с хищной грацией.

Остановившись вплотную, мужчина смотрел сверху вниз, и в полумраке его глаза казались двумя угольными провалами. Не отрывая взгляда, поднял руку, и длинные пальцы легли на лямку моего топа — ту самую, которую я демонстративно спустила с плеча во время танца. Затем медленно и аккуратно вернул бретель на место.