Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

Теперь он кормил меня. Придерживая за подбородок, чтобы я не отвернулась, вдавливал ягоду в мои губы — так, что сок брызнул и потёк по подбородку, по шее, в ложбинку между ключицами. Я попыталась вытереть его тыльной стороной ладони, но мужчина перехватил мою руку.

— Не надо, — прошептал он. И вместо салфетки провёл языком по моей шее — от яремной ямки до подбородка, медленно, с нажимом, вылизывая сладкую дорожку.

— Сладкая, — сказал он, отрываясь, и синие глаза источали голод.

— Ягода? — еле выговорила я.

— Речь о тебе.

Я хотела отвернуться — не смогла. Словно находилась в трансе, полностью под его властью.

— Перестань, — попросила тихо. Губы пересохли, язык прилип к нёбу.

— Перестать что?

— Смотреть так.

— Как?

— Словно тебе невыносимо находиться рядом со мной.

Он наклонился ближе. Губы почти касались моих — на тонкой грани.

— А кто сказал, что это не так?

Я толкнула его в грудь — легонько, без злости, скорее от отчаяния. Аким мгновенно среагировал, поймав мою руку, будто ждал этого, — и неожиданно прижал к своим губам. Поцеловал с нежностью каждый палец: и их подушечки, пока я завороженно следила за движениями.

— Ты вкусно пахнешь, Василина, — оборвал хрипотцой вязкую тишину. — Твой запах тела особенный.

— Какой? — еле слышно спросила.

— Провокационный. — Он втянул воздух носом, скользя им по моему запястью, где билась жилка. — Такой, который толкает на грех, от которого теряешь голову.

Он отпустил мою ладонь, но отстранился не сразу. Встал, потянулся, и край его футболки задрался, обнажив полоску живота — загорелую, с твёрдыми кубиками пресса и тонкой дорожкой тёмных волос, уходящей за пояс брюк.

— Пошли купаться, — бросил он резко, разрывая момент. — Вода остыла.

Но сдвинуться с места не выходило, меня парализовало. Так как пришло осознание, сопоставимое с ледяным ушатом, — впервые я не вспомнила про отца. После — конечно, да, но во время диалога я не думала, а жила моментом — рядом с Акимом.

ГЛАВА 25

Солнце плавило воздух над виллой. Он стекал по террасам тягучим сиропом, а тени от пальм казались чёткими, как выжженные на бетоне чертежи.

Я лежала на шезлонге у бассейна, вода которого уходила в океан, сливаясь с ним в идеальную линию горизонта.

На мне только бикини. Белое и минималистичное. Оставляющее больше кожи открытой для загара — и для всего остального, о чём я пока предпочитала не думать.

Я надела его полчаса назад, выходя из комнаты, и на лестнице поймала взгляд Акима.

Всего лишь одна секунда, только её хватило, чтобы воздух между нами нагрелся на десятки градусов, превратив обычный спуск в медленное падение в зрачковую бездну.

Сейчас он стоял в нескольких метрах. Говорил по телефону как всегда с самым непроницаемым лицом.

Деловой костюм сменился на легкие бежевые брюки и белую льняную рубашку, распахнутую на две пуговицы. Рукава закатаны небрежно, с подчёркнутой расслабленностью, которая только подчёркивала напряжение предплечий. Вены на них выступали выпуклыми линиями — спокойно реагировать на кричащую мужскую брутальность практически невозможно.

Всякий раз я ловила себя на том, что провожаю каждый изгиб скульптурного тела дотошным взглядом.

— Я сказал, меня не интересует их предложение. — Голос Акима — жёсткий, рубленый, тот самый, которым он, наверное, разрушал рынки и жизни. — Переговоры закончены. Пусть ищут другого инвестора.

Он стоял спиной ко мне, чуть повернув голову к океану. И не догадывался, что я за ним наблюдаю.

За эти дни это вошло в привычку. Смотрела по-новому. Изучая, как изучают сложный механизм, чья мощь пугает, но завораживает. Восхищаясь масштабом ответственности, лежащей на этих плечах, и не замечая, как восхищение перетекает в нечто иное.

Рядом с Сатаровым я жила в постоянном диссонансе. Днём — оборотень в человеческой ипостаси: магнат, держащий под ногтем половину страны, переговорщик, чьё «нет» звучало приговором.

Ночью — страстный любовник, чьи пальцы и губы запоминали каждую клетку моего тела с терпением одержимого.

Вчера. И позавчера. В машине на аэродроме. В душе, где я пропитывалась грехом, а не водой. В гардеробной у зеркала он доводит меня ласками до исступления.

Всё настолько казалось нереалистичным и кардинально странным. Не вписывающийся в мой мир. Но я не хотела впускаться в самоанализ, всё же это мой медовый месяц. Пусть и липовый.

Только от мысли, что Аким умел собирать мои стоны с особой тщательностью и непривычной жадностью, кровь пузырилась.

А потом уходил. Молча. Ничего не прося взамен.

Я ненавидела его за это. Потому что хотела продолжения. Хотела большего, вопреки здравомыслию.

Солнце жгло плечи. Я перевернулась на живот, развязав верх бикини — чтобы не осталось белых полос. Жар ложился на спину тяжёлой лаской, проникал под кожу, плавил кости до состояния жидкого свинца. Я закрыла глаза, вдыхая соль, хлор и цветущий жасмин, чей запах свивался в плотные, дурманящие узлы над террасой.

— Нет, чёрт возьми. — Аким сделал шаг ближе к бассейну, и я услышала, как его голос стал острее. — В течение суток вы должны решить этот вопрос самостоятельно. У вас имеются все полномочия.

Пауза. Он слушал собеседника. Я открыла глаза, чуть повернула голову, чтобы продолжить наблюдение.

Меня поймали с поличным.

Аким прищурился и включил свое фирменное сканирование. Его глаза — обычно насыщенного голубого — образовали густоту, которая давила на солнечное сплетение и мгновенно внутри всё сжалось в пружину.

Рубашка на нём чуть натянулась на плечах, обрисовывая мышцы спины с почти анатомической точностью. Солнце высвечивало в тёмных волосах золотистые искры, которые никак не вязались с жёсткостью скул. Челюсть сжата: то ли от разговора, то ли от того, что он видел перед собой.

А видел он меня. Полуголую. С развязанным лифчиком. Под взглядом, который шёл от него, каждая клетка моего тела наливалась жаром, не имеющим никакого отношения к светилу.

— Жду отчёт вечером. — Сатаров нажал отбой, и на его телефон тут же пришло уведомление. Мельком он