Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

— Ты закончила? — спросил ровно, без привычной стали, режущей слух. Но лёгкие всё равно снова вскипели, стоило услышать его голос — с хрипотцой и обволакивающей интонацией. Мне удалось только кивнуть, горло сдавило спазмом — ни выдохнуть, ни сглотнуть. Взяв меня за руку, сплёл наши пальцы между собой, и от этого простого жеста по затылку побежали мурашки, толкаясь под кожей. — Тогда поехали домой.

И повёл к выходу с пляжа, не оглядываясь по сторонам.

У машины предупредительно распахнул передо мной дверь.

Дождался, пока я усядусь, склонившись, потянулся за ремнём безопасности. Его лицо оказалось в сантиметре от моего, и казалось, меня сейчас разорвёт изнутри.

Металлическая пряжка щёлкнула, как спусковой крючок.

Сам обошёл капот и, сев за руль, вдавил кнопку зажигания.

Мы ехали молча. Тишина в салоне с каждой секундой становилась плотнее, наслаиваясь пласт за пластом.

Пальмовая роща пролетела мимо, затем — виллы с золотистыми окнами.

Океан справа в темноте казался чёрным бархатом, расшитым лунной дорожкой. Кондиционер дул ледяной струёй прямо в лицо, но мурашки бежали по влажной от танца коже не от холода. Я смотрела в боковое стекло и видела в отражении суровый профиль мужчины и губы, сжатые в одну тонкую линию. Вены на руке, лежащей на руле, вздутые, и костяшки побелевшие — он явно боролся с самообладанием.

— Ты злишься? — нарушила тишину первой, не выдерживая напряжения, достигающего предела.

— Нет. — Коротко, как выстрел в упор.

— Тогда почему молчишь?

— Думаю.

— О чём?

— О том, как красиво ты танцуешь, — прозвучал голос, сиплый, с надрывом. — И о том, что я хочу сделать с тобой.

— Даже не буду спрашивать, что именно, — выдавила из себя, сухостью во рту, будто набило ватой.

— Вот и славно, раз нам удалось понять друг друга.

Он резко вывернул руль — шины взвизгнули на гравии, машину занесло. Я вскрикнула, цепляясь ладонью за ручку двери.

Ехали до виллы от силы минут пять, но эти пять минут растянулись в пытку — каждую секунду можно было пересчитать по ударам пульса в висках.

Аким припарковал автомобиль у ворот, заглушил двигатель, прикурил сигарету.

— Выходи, — бросил сухо, отчего захотелось скукожиться; но мне оставалось только подчиниться. — Я сразу в душ.

— Аким… вот так и уйдёшь? Гордо и молча? Имей в виду у тебя не получиться выставить меня виноватой. — Мой голос дрожал, я не могла это контролировать.

Он повернулся ко мне. Взял за подбородок — большим и указательным, грубо, но не больно — и заставил поднять лицо. Его пальцы пахли табаком и чем-то горьким, вроде полыни.

— Позже поговорим. А теперь спокойной ночи. Я лягу на диване.

Из сна меня выдернул аромат — щекочущий ноздри, с нотками кардамона, с запахом жареного миндаля.

Разлепив веки, наткнулась на поднос из тёмного дерева: круассаны — золотистые, с хрустящей корочкой, из-под которой сочилось масло, прозрачное и тягучее; свежевыжатый апельсиновый сок, пузырящийся в высоком стакане; чашка кофе с молочной пенкой, украшенной щепоткой корицы; и в миниатюрной вазочке — ветка белой орхидеи, ещё влажная от росы, с жилками, похожими на паутину.

— Доброе утро.

Я подняла глаза. Аким стоял в дверях балкона — в белой футболке, которая обтягивала его плечи, и тёмных брюках. Волосы влажные, на щеке — крошечная царапина от бритвы, на ней запеклась капелька крови. Он выглядел… уставшим.

— Доброе, — выдохнула я, всё ещё пытаясь соображать. Первая мысль — о внешнем виде: растрёпанные волосы, засохшая слюна в уголке рта, топ съехал набок, обнажая плечо. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Как спалось? Выспалась?

— Всё хорошо. Спасибо.

— Я приготовил завтрак, учитывая твои предпочтения. Надеюсь, тебе понравится, Василина.

— Ты сам? — Я не поверила своим ушам. Голос сел на шёпот.

— Да. Почему ты удивляешься?

— Довольно неожиданно.

— Резонно. — Он сделал шаг в комнату — один, всего один, — но не подошёл ближе. Замер в полумраке, отбрасывая длинную тень на пол. — Впрочем, нас ждёт насыщенный день. Я постараюсь не раз произвести на тебя впечатление. Приступай к завтраку, Василина. Смакуй момент.

— Что ты задумал? — Я села в постели, простыня сползла, обнажив ложбинку. Он скользнул по ней взглядом и отвернулся. Но я успела увидеть, как дёрнулся кадык, как напряглись желваки.

— Ничего особенного. Просто организовал досуг в наш медовый месяц.

— Надо ли говорить, что это настораживает? — призналась я. Голос звучал хрипло: со сна, с волнения, с того самого адреналина, который ещё не выветрился из крови.

— Как и говорил ранее: просто наслаждайся.

— Это что, типа временного перемирия?

Он покачал головой. В тени, падающей от гардины, его лицо казалось вырезанным из камня — ни одной лишней эмоции.

— Разве мы ругались?

— Аким… — окликнула я, когда он уже взялся за дверную ручку.

— Да?

— Спасибо за… — но слово оборвалось. Едва заметным кивком мужчина дал понять, что всё понял, и вышел. А я осталась смотреть на поднос, на орхидею, на кофе, который уже начинал остывать, и чувствовала, как внутри, несмотря на недоверие, рождались первые ростки благодарности.

После завтрака, не имея понятия, что подготовил Аким, надела чёрный купальник — закрытый, с глубоким вырезом на спине, почти до копчика. Поверх — шорты, обтягивающие бёдра, и футболку, которую тут же захотелось снять. На пляже нас уже ждал катер, который, рассекая океан, оставляя за собой пенный след, пришвартовался к белоснежной яхте, покачивающейся на волнах.

Пока шёл инструктаж от седовласого мужчины средних лет, Аким оснащал меня снаряжением. Пальцы затягивали ремни на груди, на поясе, проверяли каждый зажим. Его горячее дыхание щекотало шею, когда он наклонялся, чтобы поправить маску.

— Не бойся, Василина. Я рядом.

Единственное, что он сказал перед заплывом.

Под водой у нас вышел безмолвный договор.

Он показывал на кораллы — красные, как раны; на рыбок-клоунов, мелькающих в актиниях; на черепаху, которая проплыла настолько близко, что я коснулась её шершавого панциря. Аким не отпускал мою руку