Искушающий яд - Рина Кент

Так что я сохранял надежду, что он одумается, но это было лишь пустой иллюзией.

Престона бросает то в жар, то в холод — причем в холод гораздо чаще.

Иногда он смотрит на меня с приоткрытыми губами и выжидающим взглядом, и мне кажется, что передо мной настоящий Престон, принадлежащий только мне. Повзрослевшая версия того семилетнего мальчика, которого я так и не смог забыть.

Но потом, стоит мне попытаться стать к нему ближе, например, прикоснуться к его лицу или спросить про синяк, который я заметил у него на боку или животе, как он тут же меня отталкивает.

Я стал замечать, что он часто ввязывается в драки, учитывая, что на нем есть и другие следы, помимо тех, что я оставляю на его заднице.

Что показалось мне странным, ведь Престон не особо агрессивен в силовой борьбе на льду. Я предполагал, что за пределами арены он такой же, но, с другой стороны, не будем забывать, как хладнокровно он убил кого-то одним ножом в лесу своей семьи.

Всякий раз, когда я пытался узнать, в какие именно драки он ввязывается, он наглухо замыкался в себе. Если я прикасался к нему, то в ответ получал от него лишь проявления грубой силы, потому что именно так он реагирует на то, что не может контролировать.

Чрезмерным, жестоким, чаще всего импульсивным насилием.

Он словно сначала действует, затем только успевает подумать, и на его лице обычно застывает выражение, которое так и кричит: «Я не хотел этого делать». Он даже сжимался всем телом в ожидании, что я ударяю его в ответ. Я не стал бы этого делать, но он был к этому готов.

И во всей этой реакции что-то не дает мне покоя.

Недавало.

Потому что я четко положил конец этому фарсу.

Ну, во всяком случае, попытался.

Потому что Престон просто так мне это с рук не спустит. Во-первых, несмотря на свой беззаботный образ и юмор, который он носит как броню, он тот еще помешанный на контроле психопат. А значит, не позволит, чтобы именно я поставил точку в наших конченных, больных взаимоотношениях.

Во-вторых, и это самое главное, он врет, что только я в нем заинтересован. Он явно с нетерпением ждет наших ночных встреч, учитывая его красочные сообщения с угрозами за несколько дней до них. Это, так сказать, его своеобразный вид прелюдии.

Ему также нравится, когда я вжимаю его в шкафчик и заставляю принимать мой член, даже если ему до сих пор заметно некомфортно от любой формы ласки и нежности после секса.

Он стонет, ахает и шепчет самые пошлые слова, когда я шлепаю его или отсасываю, но потом начинает извиваться и пытаться вырваться из моей хватки, стоит мне попытаться помассировать его покрасневшую кожу или нежно погладить.

Не говоря уже о том, что он до сих пор с некоторой опаской относится к тому, что я ласкаю его задницу пальцами. Я делаю это регулярно и настойчиво, чтобы он привык, нашептывая ему вещи вроде «Тебе нужно вместить мои пальцы, чтобы ты смог принять мой член», или «Твоя тугая дырочка создана для меня, да?», или «Расслабься для меня, малыш, дай мне тебя растянуть».

И хотя сейчас ему это, кажется, нравится, я не уверен, что смогу зайти дальше. Я безумно хочу трахнуть его жестко и без презерватива, кончить в него так глубоко, чтобы ни один другой член больше никогда к нему не приблизился. Мне стоит невероятных усилий не присвоить себе его тугую маленькую дырочку, особенно когда он сжимается вокруг моих пальцев.

Но мне пришлось заставить себя сбавить обороты.

Порой он и правда ведет себя как раненый зверек, шарахаясь от малейшего намека на перемены.

На днях, после того как он кончил мне в горло и с полуприкрытыми глазами наблюдал, как я глотаю его сперму, он отвел взгляд и нерешительно произнес:

— Лучше перестань мне отсасывать, если надеешься, что я отвечу тем же.

— Думаешь, я отсасываю тебе только ради того, чтобы ты отсосал мне в ответ?

— Не знаю. А разве нет? Из нас двоих гей не я. В любом случае, я никогда не встану на колени и не возьму твой член в рот.

— Откуда такая категоричность?

— Этого не будет, и точка.

Затем он пулей вылетел оттуда, подтвердив мою небольшую теорию.

Престона вполне устраивает, что всю работу делаю я, но он явно чувствует себя не в своей тарелке, когда я прошу его о чем-либо.

Даже когда он держал в ладони наши члены тогда в переулке, ему будто было не по себе.

Вероятно, потому что всю свою жизнь он был натуралом, и перспектива прикоснуться ко мне заставляет его в полной мере осознать смену своей ориентации.

А может, ему просто не нравится ко мне прикасаться.

В любом случае, мне пришлось отдалиться от него, потому что он слишком уж освоился в своих играх «тяни — толкай». Но я также понимаю, что Престон не из тех, кто будет сидеть сложа руки и ничего не делать.

Скорее всего, он подождет окончания завтрашнего матча.

Что именно он вытворит, я не знаю. Может, снова устроит погром на моей арене.

С тяжелым вздохом я заканчиваю тренировку, собираю вещи и иду в душ.

Выходя из здания, я замираю на парковке, когда в нос ударяет запах горючего. Я поднимаю голову, и мои глаза расширяются, пока языки пламени медленно, но верно взмывают в небо.

Мой мотоцикл горит.

А прямо перед ним на бетоне чем-то похожим на кровь выведена фраза.

Я уничтожаю то, что не могу заполучить.

Наш дом в Стантонвилле не особо роскошный, но в нем два этажа и небольшой садик, где мама сажает свои любимые цветы.

В детстве мы часто переезжали из одной съемной квартиры в другую, пока мама не смогла позволить себе взять ипотеку на этот дом, когда мне было около шести.

Каждые выходные она сама делала ремонт, а я с годами помогал ей, чтобы сделать этот дом по-настоящему нашим.

После школы у меня была возможность жить в общежитии Университета Стантон-Ривер, но я не мог оставить маму одну. По крайней мере, пока. Она все равно в основном работает ночью, так что я так-то мог кого-то сюда приводить. Я просто сам этого не хочу. Не доверяю этим ублюдкам из команды — они запросто