Искушающий яд - Рина Кент

потому что что вообще можно ответить на этот бред? От этого разговора все мое тело бросает в неприятный жар. Кто, блять, включил здесь отопление?

Маркус делает шаг назад.

— Не игнорируй меня, иначе я буду каждый вечер притаскивать в твой город новую Далию, пока ты не объявишься.

Я склоняю голову, а мой голос становится ледяным.

— Что я говорил по поводу угроз?

— А это не угроза, если тебе все равно. Или же девчонка под моей ручкой тебявсе-таки бесит?

— Я тебя прикончу…

— Перестань разбрасываться угрозами хоть на секунду. Ты был куда послушнее всего пару минут назад.

— Маркус…

Он оставляет поцелуй у меня на лбу, и я застываю, когда он шепчет:

— Увидимся перед следующей игрой, малыш.

Глава 16

Маркус

Неделю спустя я приехал на арену «Гадюк», чтобы посмотреть хоккейный матч.

Ладно, вранье.

Я здесь, чтобы посмотреть на Престона.

Да еще и место в первом ряду себе отхватил — вернее, выпросил у Серены.

По трибунам прокатывается гул, волнующий шум напряжения, который пробирает меня до самых костей, когда он ведет молниеносную контратаку. Техника Престона просто безупречна — он лавирует между защитниками так, словно их вовсе нет, и забивает гол.

Фанаты по обе стороны от меня вскакивают и восторженно орут, когда счет на табло меняется.

Игроки «Гадюк» облепляют Престона, хлопают его по шлему и плечам, бьют своими клюшками о его, пока тот исполняет небольшой танец и указывает на трибуны. Он театрально кланяется, широко улыбаясь, и я вижу, как на его щеках проступают ямочки.

Вау.

Именно этой улыбкой он улыбался, когда я впервые встретил его в саду отца.

Беспечной, невинной.

Я потираю большим пальцем средний, впитывая этот момент, и сижу совершенно неподвижно, боясь, что стоит мне моргнуть — и я что-нибудь пропущу.

Это та самая улыбка. Неземная, прекрасная энергетика из прошлого. Никакой злости, жестокости или потребности постоянно все контролировать.

Лишь… радость.

И яочарован.

Окончательно увяз в его паутине и сам отказываюсь освобождаться.

Я хочу этого.

Нет. Мне этонеобходимо.

Тук. Тук. Тук.

Теперь я понимаю, почему продолжаю дергать за его ниточки. Дело не только в том, что я хочу прикоснуться к нему, хотя порой эта тяга становится просто невыносимой, но и вот вэтом.

В сцене, что разворачивается прямо сейчас. В том, как свободно он улыбается, как плавно двигается и остается просто… самим собой.

Он совсем как тот семилетний Престон. К которому меня тянуло с первого же взгляда. Кого я жаждал запереть в своей ладони.

Все это время я думал, что эта его версия исчезла навсегда, но нет. Она просто не показывается в моем присутствии, зато проглядывает там, где он чувствует себя в своей стихии.

На льду.

Наверное, поэтому меня все эти годы тянуло к нему, когда мы играли друг против друга. От него исходит эта плавная, бешеная энергетика, а я вижу своего принца из прошлого, и хочу, блять, сожрать его живьем.

Как на том матче три года назад. Первом в студенческом сезоне с тех пор, как я перешел в «Волки», а он присоединился к «Гадюкам».

— Ты в порядке, Осборн? — тяжелая рука ложится мне на плечи, когда наш капитан, Стивенсон, встает рядом со мной. — Арена «Гадюк» огромна, и болельщики у них просто сумасшедшие, но воспринимай их как белый шум и играй на пределе своих возможностей.

Я коротко киваю.

— Это все неважно. Мы все равно победим.

Он смеется, а затем смотрит куда-то нам за спину.

— Тренер, а у этого малого амбиций хоть отбавляй!

А у тебя — нет?

Хочу спросить я, но молчу, потому что Стивенсон произносит:

— Игра будет жесткой, первокурсник, но правильный настрой у тебя уже есть.

Он отпускает меня и уезжает к остальным новичкам в основном составе. Некоторые из нас впервые будут официально играть в команде, так что игра явно пройдет не очень удачно и нам будет не хватать командной слаженности. Я, например, со старшей школы играл бок о бок только с Ричардсоном. Остальные пришли из разных школ, но да ладно, не думаю, что у «Гадюк» ситуация иная.

Толпа взрывается приветственными криками, когда их игроки выкатываются на лед; их белые джерси с синими полосками почти сливаются с ним.

Один из них, номер тринадцать, выкатывается в центр.

Престон Армстронг.

Он театрально кланяется зрителям, прижав шлем к груди и изящно вытянув правую руку с приподнятыми пальцами, скрестив лодыжки, словно фигурист.

Он с ухмылкой поднимает взгляд, ямочки западают на его щеках, а затем прикладывает ладонь к уху. Толпа взрывается, буквально лопаясь от криков в его честь.

Мои пальцы крепче сжимают клюшку, когда это незнакомое чувство вырывается на поверхность, грозя перелиться через край.

Внутри меня зарождается острая потребность что-то сделать, но я понятия не имею, что именно и зачем.

Это чувство оставалось неизменным с тех самых пор, как я впервые сыграл против Армстронга в старшей школе, и присутствовало на каждой нашей игре.

Напряжение.

Дискомфорт.

Злость.

Думаю, меня бесит, что он не помнит ту нашу первую встречу в отцовском саду. Он обещал, что мы будем друзьями, но так и не сдержал свое слово.

Когда мы встретились в следующий раз — года три назад, во время матча в старшей школе, — мое сердце сжалось от какого-то волнения, из-за которого едва не остановилось.

«Я наконец-то снова его увижу», — подумал я тогда. «Он действительно здесь».

Но затем Армстронг встал напротив и прищурился, глядя на меня.

— Ты их лучший бомбардир? Готовься сдохнуть, сучка!

С тех самых пор я поставил перед собой цель преподать ему урок, задевать при любой возможности, блокировать, силовыми приемами впечатывать в борта.

Сделать его своей целью.

Как он посмел забытьменя?

Полностью стереть из своей памяти, когда моя буквально переполнена им?

Думаю, именно в этом причина тех напряженных эмоций, которые я испытываю каждый раз, оказываясь лицом к лицу с ним. Неважно, что мне уже девятнадцать и прошло больше двенадцати лет с момента нашей первой встречи. Во мне по-прежнему бурлят эти отвратительные ощущения.

Если уж на то пошло, со временем стало только хуже.

Закончив приветствовать публику, Армстронг катится в нашу сторону, а следом за ним по пятам плетутся Каллахан и Девенпорт.

— Здорово, крысеныши! — жизнерадостно кричит он. — Ну, типа, потому что Стантонвилль — та еще дыра, а вы, пацаны, вроде как оттуда вылезли? Смешно, правда? — он смеется над собственной шуткой, а в его глазах блестит провокационный огонек. — В общем, не бегите плакаться мамочкам