Искушающий яд - Рина Кент

Если не в дискомфорте, то в чем тогда причина того жара, пульсирующего в моих венах?

Сегодня жарко. Точно. Вот почему…

Мои глаза расширяются, когда он тянется свободной рукой к моему лицу. Я вижу все будто в замедленной съемке, словно время остановилось, а его рука движется в параллельной вселенной.

И только когда она касается моего лица, его пальцы обхватывают мою челюсть, а большой палец ложится на уголок моих губ, я кое-что понимаю.

Он намеренно не торопился, будто не хотел меня спугнуть или что-то столь же нелепое.

— Ты прям-таки не знаешь, когда нужно заткнуться, да? — он втискивает большой палец между моими губами, заставляя меня открыть рот, и надавливает на ряд нижних зубов.

И что я делаю? Кусаю его, конечно же. Мои зубы смыкаются на его большом пальце так сильно, что, кажется, я сейчас его откушу.

В этом смысле я как бешеная собака. Полезете ко мне, и уйдете домой без какой-нибудь конечности.

Любой человек с хоть каплей здравого смысла отдернул бы руку.

Но только не Маркус.

Лицо этого сумасшедшего ублюдка омрачено темным блеском, пока он продолжает давить на мои зубы с той же силой, с которой я его кусаю.

Тогда я пытаюсь вытолкать его палец языком. И, пользуясь этим, за долю секунды Маркус распахивает мою челюсть, а затем просовывает средний и безымянный пальцы мне в рот.

Этот ублюдок…

Я готов откусить их ему к чертям собачьим, но он проталкивает их до самой глубины моего горла и впечатывает мою руку над головой в грубый камень.

Тошнота подкатывает к горлу, а на глаза наворачиваются слезы. Я жду, когда меня накроют жалкие воспоминания.

И жду.

И жду.

Но ничего не происходит.

Я слишком перевозбужден, чтобы прятаться в своей голове.

— Вот что бывает, когда ты слишком много болтаешь, Престон, — он проталкивает пальцы глубже, поворачивая мою челюсть большим и указательным пальцами, чтобы выбрать угол получше. — В следующий раз я засуну свой толстый член в эту красивую глотку.

Я издаю стон, пытаясь откусить его гребанные пальцы, но то, как он растягивает их у меня во рту, не дает мне даже нормально дышать, не говоря уже о чем-то другом.

— Тш-ш… расслабься, малыш. Контролируй рвотный рефлекс.

— Пошел ты… — мычу я сквозь его пальцы, но не уверен, что он это слышит.

Маркус смеется себе под нос, и этот звук такой же пустой, как и его несуществующие манеры, пока он проталкивает палец в самую глубину моего горла.

У меня срабатывает рвотный рефлекс, и он отстраняется.

— Дыши медленно, через нос. Не давись.

Его приказ вызывает два разных чувства внутри меня. Первое — я выбью все дерьмо из этого мудака за то, что он посмел говорить со мной в таком тоне.

А от второго чувства, которое я никак не могу понять, все мое тело расслабляется, а вдохи и выдохи становятся более глубокими.

Это инстинкт самосохранения же, да? Мое тело понимает, что мне нужно выжить, чтобы выбить всю дурь из этого мудака.

Вот ивсе.

— Хороший мальчик, — эти грубые слова наполняют мои уши, словно афродизиак.

Призрачный холодок пробегает по моей спине, холодный и интимный, как поцелуй смерти.

— Ощущение твоего горячего маленького ротика так сильно меня возбуждает, малыш, — он прижимается ко мне всем телом, его мускулистые бедра и безошибочно узнаваемый бугорок между ними вплотную прилегают ко мне.

Ох, блять.

— И что тут у нас? — он трется своей эрекцией о мою. — Похоже, твой член тоже встал.

Он облизывает мою нижнюю губу.

— Как насчет того, чтобы ему помочь?

Глава 15

Престон

Блять.

Черт возьми.

Почему я вообщевозбужден в такой момент?

Я шумно выдыхаю, когда жар разливается вдоль позвоночника и приливает к ушам.

В голове не укладывается, почему рядом с Маркусом я страдаю от постоянных внезапных эрекций.

Онпарень.

Невыносимый парень, которого яненавижу всеми фибрами своей души.

Мой член вообще в курсе? Судя по тому, как сильно он твердеет, пока Маркус трется своей длиной о мою, явно нет.

Трение до безумия грубое, и, несмотря на разделяющую нас ткань, искры удовольствия прошибают меня с таким возбуждением, что перехватывает дыхание.

Сердце екает, а все тело напрягается, заставляя кровь приливать к паху.

— М-м-м, — звук, который вырывается из моей груди, звучит слишком нуждающимся, слишком чуждым.

Это простоне я.

Я наотрез отказываюсь верить, что могу издавать такие звуки.

Но затем он снова скользит своим членом по моему одним резким, выверенным движением.

— Ты чертовски отзывчив для простогоприкосновения жалкой мухи. Видел бы ты свое возбужденное лицо — незабываемое зрелище.

— Перестань смотреть…

— Но мне нравится на тебя смотреть. Впрочем, не больше, чем нравится тебя касаться.

Нопочему?

Почему ему нравится меня касаться, когда меня от собственной кожи бросает в дрожь? Чаще всего мне даже кажется, что она существует отдельно от моего тела, так почему он смотрит на меня так, будто я полноценный?

— Если я сейчас залезу к тебе в штаны, то почувствую, каким мокрым ты стал для меня, малыш? — он двигает пальцами взад-вперед по моему языку в том же ритме, в котором трется о мой член.

И поистине невыносимо то, насколько трудно мне сосредоточиться. Мой рассудок словно отключился, и я никак не могу привести его в чувство.

А может, нехочу этого делать.

Ведь даже несмотря на то, что он зажал мое запястье над головой, я все еще мог вырваться, не говоря уже о том, что вторая моя рука сейчас бесполезно висит вдоль тела.

Вызовите полицию — я хочу заявить о самозванце, который захватил мое тело.

— Посмотри, как пульсирует твой член, — он понижает голос до хриплого рыка. — Такая послушная маленькая шлюха.

— Пошел ты… — бормочу я, но в итоге издаю стон, потому что мой член ноет, а предэякулят заливает боксеры. Яйца напрягаются, требуя реального трения.

— Давай, малыш. Достань наши члены.

Мои глаза округляются, но я все равно не двигаюсь, а затем один раз мотаю головой.

Ни за что, блять, я лично не стану участвовать в этом гребаном дерьме, от которого кончает этот мудак.

Ну, я тоже от этого кончаю, но активно участвовать в этом гейском спектакле точноне собираюсь.

— Рука свободна только у тебя, — продолжает он ласкать меня, прижимаясь бедрами и членом к моим так плотно, что не вдыхать его запах просто невозможно.

А нотки кожи и леса добавляют только большей эротичности.

— Нет, — слово срывается слабым шепотом, пока моя