Искушающий яд - Рина Кент

Но потом ему приспичило заявиться с этой Дикси под ручку в мой гребаный город.

— Это твой способ сказать, что ты скучал по мне?

Легкое напряжение сквозит в его хриплых словах из-за удушья, но он не сопротивляется, позволяя обеим своим рукам свободно свисать по бокам.

На самом же деле, он вел себя на удивление покладисто с тех пор, как я схватил его в клубе. Не может быть, что это из-за того, что он осознал свою глупую ошибку.

Так почему, блять, он не пытается дать мне сдачи…

Нет. Забудь об этом. Я не позволю этому дегенерату забраться мне в голову и затянуть меня в бесконечную петлю пустоты.

Я натягиваю ухмылку.

— Забавное у тебя описание очевидной попытки тебя убить, но ладно, если от этого ты сдохнешь быстрее, можешь считать, что я скучал.

— Я не считаю. Я верю в это.

— Твоей вере нужна доказательная база понадежнее.

— Неужели? Уверен, с ней все в полном порядке. А вот тебя, с другой стороны, кажется, кое-что беспокоит. Не соизволишь ли сказать, что именно?

— Помимо твоей тупой рожи?

Его глаза сужаются с оттенком веселья.

— Да, помимо нее.

— Почему бы тебе не покопаться в своем поведении и не подумать самому, что ты сделал не так?

— Мне?

— Да, тебе.

— Хм. Вообще ничего в голову не приходит. Не подкинешь идеек?

Он ухмыляется, и мне хочется стереть эту ухмылку с его лица кулаком, но тогда я буду выглядеть как варвар, в то время как он воспринимает все как шутку.

В эту игру могут играть двое.

— Не уверен. Возможно, это как-то связано с твоим бессовестным появлением в моем городе.

— Твоем городе?

— Уж точно не тот кишащий крысами городишко, откуда ты родом.

— Вообще-то, я родом и отсюда.

— Нет, — я сильнее сжимаю пальцы на его горле. — Мы с тобой вращаемся в разных кругах, Осборн. Не тешь себя иллюзиями, что ты можешь принадлежать к этому месту только из-за своей фамилии.

Что-то проносится в его глазах, короткое и едва различимое, но я замечаю оттенок неудержимой ярости, кипящей у него под кожей. У Маркуса всегда была подобная энергетика на льду. Многие сравнивают его с Джудом и Кейном — он обладает жестокой яростью Джуда и талантом Кейна к стратегии.

Но я не совсем с этим согласен.

Потому что, в отличие от Джуда или Кейна, он абсолютно непредсказуем, и, кажется, всегда подавляет в себе нечто настолько резкое и глубокое, что невозможно разгадать его истинные мотивы.

Вот почему мне никогда не удавалось залезть ему в голову.

А моя соревновательная жилка с примесью саморазрушения требует, чтобы я это сделал.

Любыми необходимыми средствами.

Маркус хватает меня за запястье и выкручивает его, заставляя отпустить его горло, когда боль пронзает мою руку. Затем он впечатывает меня в противоположную стену.

— И почему же я не могу принадлежать к этому месту? — его голос звучит неестественно спокойно, ухмылка исчезла, оставив лишь пустое выражение лица, которое ничего не выдает.

— Отпусти! — я пытаюсь ударить его ногой, но он выкручивает мою руку в обратную сторону еще сильнее, совсем как Кейн, который пару минут назад пытался сломать руку ему.

— Я задал тебе вопрос, Престон. Почему я не могу принадлежать к этому городу, м? — он наклоняется ближе к моему лицу, все еще выкручивая мне руку, а я отказываюсь, блять, умолять его отпустить меня, даже когда мои суставы вопят от боли.

Я знаю, что если сделаю хоть одно неверное движение, если он надавит еще чуть-чуть, моя рабочая рука окажется в гребаном гипсе, а этот чертов мудак будет мертв.

— Если не отпустишь меня прямо сейчас, я кастрирую тебя, Маркус.

— Не неси бред. Мой член — одна из немногих вещей, которые тебе во мне нравятся.

— Я не…

— Тш-ш. Закрой рот.

— Ты гребаный…

— Я сказал тебе закрыть рот, Престон. Не меняй тему, — он говорит так близко к моему лицу, что я могу разглядеть темные крапинки в его глазах, которые стали такими темными, такими лишенными чувств, что с таким же успехом я мог бы стоять перед монстром. Который подходит мне настолько идеально, что это дергает за ниточки той части меня, которую я прячу глубоко в сердце.

Что полна опрометчивых решений и импульсивных поступков, о которых я пожалею с наступлением утра, а затем буду избит Лениным чуть ли не до смерти.

— Скажи, почему я не могу быть здесь, — голос Маркуса пугающе монотонен, лишен всего человеческого. Я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил так, будто ему вообще незнакомо понятие чувств. — Потому что такие, как ты, установили правила и решили, что таким, как я, не место в этой гротескной, жадной до власти игре, в которую вы все так любите играть? Или, может, потому что вы считаете нас простыми пешками, которых можно использовать и выбрасывать по своему усмотрению?

Я издаю долгий, лишенный юмора смех.

— Пешками? Не переоценивай себя. Пешку нужно беречь и использовать грамотно, чтобы пожертвовать ею только в подходящий момент, в то время как ты стоишь меньше мухи. Ты можешь бесконечно жужжать вокруг… — я щелкаю пальцами перед его лицом. — …но один удар, и я заткну тебя навсегда.

— Да неужели? — его голос стал ниже, хватка усилилась, и я собираю всю свою силу воли, чтобы сдержать стон боли глубоко внутри.

Возможно, провоцировать его — не самая лучшая идея, когда судьба моей рабочей руки буквально висит на волоске, но, если он думает, что это остановит меня от того, чтобы поставить его на место, значит, он не знает, с кем, блять, связался.

— Проверь, — я говорю так близко к его лицу, что слишком поздно понимаю: его губы находятся в нескольких вдохах от моих.

И теперь я смотрю на его губы, чего в случае с мужчиной я делать определенно не должен, замечаянесколько интересных деталей.

Обе его губы пухлые и идеально очерченные, но верхняя слегка вздернута и выпячена вперед. А еще у него четко очерченная впадинка посередине, словно вырезанная с величайшей точностью.

Мне хочется укусить ее.

Вонзить зубы в мягкую плоть и разорвать кожу до крови.

Нет, блять. Я нехочу кусать Маркуса за губу.

Откуда, черт возьми, вообще взялась эта нелепая мысль?

Я перевожу взгляд на его глаза и замираю, потому что его серые радужки стали почти черными, пока он также пялится на мои губы.

Мужчина смотрит на мой рот, прямо-такипожирает его глазами, и от этого я должен хотеть только выпрыгнуть из собственной кожи от отвращения.

И я