Больше не кукла - Ольга Островская

И сейчас мне надлежит закончить эту подготовку.

Глава 24

Женя

Теперь я знаю, как ощущается сумасшествие.

Как горчит на языке беспомощность, когда осознаёшь, что совершенно не в состоянии защититься от тёмной пакости, которая подобно инфекции или раковым клеткам поразила мой разум, подчиняя его своей воле.

Но в одном Хамана ошиблась. Я не собираюсь тешить её извращённую сущность и кормить своими страданиями.

− Не дождёшься, сука, − первое, что бормочу, когда мне удаётся осознать, что я – это я. – Пошла в бездну, тварь, − выплёвываю с ненавистью.

− Только с тобой, деточка, − изгибает эта пакость мои губы в издевательском смехе. Вызывая острое желание ударить саму себя. Только те самые кандалы сдерживают, которые с меня даже не думали снимать.

Тело изгибает мучительная дрожь. В голове словно черви теперь копошатся. Выдрать бы их оттуда. Ненавижу.

Ненавижу. Как же я тебя ненавижу, тварь. Ты сломала мне жизнь.

Разве?

Такая ничтожная жизнь не стоит того, чтобы её жить.

Меня внезапно бросает в выхваченную из памяти картинку. Буквально окунает в воспоминание, словно в помойную яму.

− Ты моя дочь. Часть меня, − шипит мне в лицо мать, прожигая пренебрежительным холодным взглядом. Вся такая идеальная и холодная. Безразличная. Всегда безразличная. − Я тебя не для того рожала, чтобы ты мне сейчас свои права качала. Не для того одевала, кормила и учила, чтобы сейчас выслушивать всю эту чушь. Я за тебя плачу, значит я буду решать, куда тебе идти и что делать.

− Мам, ты себя слышишь? – трясу головой, чувствуя, как сдавливает горло спазмом тошноты. В груди поселяется тупая боль. − Ты словно не о человеке говоришь, а о вещи какой-то.

− О какой вещи? Вечно тебя в этот страдающий пафос несёт, − презрительно фыркает она. – Вечно ноешь, что тебя не понимают. А что там понимать? Что ты стоящего в жизни сделала? Чего ты стоишь сама по себе. Ничего. Полный ноль. Вот когда покажешь, что не пустое место, тогда и поговорим.

В лицо плещет кипятком стыда, а руки холодеют. От боли и обиды уже откровенно тошнит. Как тогда. И хочется выть раненным животным, спрашивая: «За что?». Но ещё больше хочется бежать, куда глаза глядят. Бежать без оглядки, вырываясь из оков, сковывающих меня всю жизнь. Тогда мне удалось. Чаша переполнилась, и я просто хлопнула дверью, сбежав из дому навсегда, как мне казалось.

− От меня тебе не сбежать, − горечь этих слов сводит горло, пеплом оседает на губах.

Мы одно целое. Грани нет.

Если я ещё не сошла с ума, то скоро точно сойду.

В ответ на эту мысль тело изгибает от истеричного хохота. А душу наполняет глухое отчаянье.

Са-ард сказал продержаться. Сказал − всего два дня. Целую вечность.

Может, попросить его, чтобы они меня приспали?

«Думаешь, я тебе это позволю?» − с издевкой хмыкает внутренняя тварь.

Всё слышит. Всё знает.

Стоит ли теперь надеяться на на-агаров и какие-то их грандиозные планы спасения? Они говорили, что связь с Хаманой ослабла. Обещали спасти. А теперь держат взаперти, как преступницу. И снова обещают.

И это ведь не впервые они меня подводят.

Не успеваю я осознать эту мысль и определиться, чья она, как меня снова топит в воспоминаниях. На этот раз я вижу какой-то огромный по-инопланетному футуристический зал. Вижу огромные двери, которые распахиваются, пропуская две полузмеиные фигуры. И моих на-агаров, скользящих ко мне с серьёзными, суровыми лицами.

− Ну наконец-то, − слышу голос Хаманы. – Вы обсудили моё предложение?

− Обс-с-судили, − холодно роняет Са-ард.

От боли в груди я сворачиваюсь в клубочек. Не хочу это слышать. Не хочу… Не хочу…

Но разве от меня что-то зависит? Разве моё желание и право выбора имеют хоть какую-то цену?

− Хорошо. Как видите, с вашей Женей всё замечательно. Я держу слово. Принимаете ли вы мои условия? – произносит Хамана.

− Нет. Твои ус-с-словия мы считаем неприемлемыми. Биосинтезоиду, зараженному твоей сущностью нет места на наш-ш-шем корабле, − всаживает зазубренный нож мне в сердце Са-ард.

− А как же быть с разумом Жени, который сейчас находится в этом биосинтезоиде? – изображает ужас богаресса. – Неужели вы откажетесь от своей женщины? Променяете её на свою так называемую миссию?

− Игруш-ш-шка не может быть превыше долга…

Нож проворачивается, заставляя меня истекать кровью.

− Прости, малыш-ш-шка. Нам было хорошо вместе. Но увы, − добивает Шоа-дар.

Нет. Нет. Нет. Они не могли. Не могли так поступить со мной.

Могли. Поступили.

Нет.

Да. И сейчас поступят именно так, как посчитают лучше для их проклятой империи. Уже поступают. Врут. Контролируют каждый шаг. Держат в клетке.

Разве не лучше освободиться от них?

Вырваться на свободу. Разорвать все узы. На этот раз действительно все.

«Я дам тебе полную свободу. Научу, как сделать так, чтобы все подчинялись только нам. Тебе. Мы станем всемогущими. Вместе. Как одно целое».

Всемогущими. Зачем мне это? Я не хочу править миром, мне не нужна целая вселенная рабов.

«А ты пробовала? Представь только, какая это безграничная власть. И свобода. Я дам тебе всё это».

А право быть собой ты мне дашь?

«Оно тебе так нужно?»

Да.

«Тогда дам. Когда мы выберемся отсюда, я смогу дать тебе всё, что пожелаешь. Смогу отселиться в кого-то другого. Или отселить твой разум. Как сама решишь».

Я не верю ей. Не верю.

Но в мыслях то и дело вспыхивают разрозненные картинки, вгоняющие меня в состояние глухой тоски и безнадёжности. Мамины придирки, наши ссоры. Слова на-агаров. Тогда, когда они меня ей отдали. И сегодня, когда Са-ард угрожал мне…

А потом в новом воспоминании я внезапно вижу, как Шоа-дар нагибает над столом в пищевом отсеке на Саяре биосинтезоида с моим лицом. Чувствую внутреннее сопротивление, ошеломление, страх. Знаю, что чувствовала себя так, когда была в этом теле. И не могла ничего сделать. Не могла контролировать ситуацию. Не могла защититься. А он…

Просто воспользовался мной, как резиновой куклой. А когда я взбунтовалась и сбежала, они с братом гоняли меня по кораблю, как дикое животное.

Вот это я хотела вспомнить? Такое знакомство с любимыми?

Ты для них игрушка. Только и всего.

Мы отомстим. Вместе.

За что?

За всё.

Что-то во мне ломается. Очередной барьер между мной и ею.

Сколько времени прошло? Час? Два? Вечность? Дрожь уходит, уступая место