Директриса поневоле. Спасти академию - Адриана Вайс

Вот оно. Вот ради чего все это.

Не ради мести Дракенхейму, не ради спора с Рокхартом. А ради вот таких моментов.

Ради того, чтобы видеть, как в глазах уставшего, затравленного человека снова загорается свет.

— Тем более, — продолжает он уже более деловито, — с финансовыми отчетами мы с Камиллой почти закончили. А в проекте с господином Рокхартом самое сложное – теория и первый запуск – уже позади. Так что у меня как раз освободится время. Я с радостью возьмусь за ребят. Хоть завтра.

Я смотрю на его сияющее лицо и понимаю, что не могу ему отказать.

— Хорошо, — киваю я, чувствуя, как на меня снова накатывает волна энергии. — Лайсия, тогда действуй. Составь предварительный план занятий для нашей… спецгруппы. И оповести студентов, что их ждет сюрприз.

Мы расходимся.

Лайсия и Райнер, возбужденно что-то обсуждая, уходят в сторону учебных корпусов, а я направляюсь в директорское крыло. Проходя мимо кабинета ректора, я на автомате заглядываю внутрь.

Пусто.

В лучах заходящего солнца танцуют пылинки. На столе – ни единой бумажки. Стул аккуратно задвинут. Словно здесь никто и не работал.

— Госпожа ректор?

Я оборачиваюсь. По коридору идет Камилла.

— Камилла, добрый вечер. Вы не видели госпожу Диареллу?

Девушка качает головой.

— Нет. Она сегодня так и не появилась. Вообще, после вашего утреннего разговора ее будто след простыл.

Я мысленно ухмыляюсь. Отлично. Прогул.

Наплевательское отношение к своим обязанностям. Первый пошел.

— Камилла, будьте добры, — я перехожу на официальный тон. — Зафиксируйте в журнале учета рабочего времени отсутствие секретаря Диареллы на рабочем месте в течение всего дня без уважительной причины. И заверьте своей подписью. Как свидетель.

— Конечно, госпожа ректор, — кивает она, и в ее глазах я вижу злорадное торжество.

Я иду дальше, и во мне закипает холодная, расчетливая ярость.

Чем больше будет таких вот записей, чем толще будет папка с ее прегрешениями, тем больнее будет ее падение.

Диарелла ответит за все. За каждую растраченную монету, за каждую свою махинацию, за каждую угрозу. Я устрою ей такую проверку, что ее имя здесь будут вспоминать только в страшных сказках для первокурсников.

***

На следующий день мы с Райнером снова едем к Эдгару. На этот раз – в кузницы.

Воздух здесь совершенно другой – сухой, горячий, пропитанный запахом раскаленного металла и угля. Грохот молотов оглушает, заставляя вибрировать саму землю под ногами.

Райнер с горящими глазами объясняет мне суть второго этапа.

Оказывается, магические сплавы той руды, которую мы вчера добывали, очень капризны при ковке. Они обладают «памятью металла» и сопротивляются изменению формы, из-за чего их приходится многократно нагревать и закалять. Процесс долгий, дорогой, и часто приводит к браку. Райнер же разработал систему «резонансных рун», которые наносятся прямо на молот и наковальню. По его теории, эти руны должны «выравнивать» все магические возмущения, делая металл податливым, что позволит выковать идеальное лезвие с первого раза.

Я слушаю его и с тоской вспоминаю его вчерашние слова о том, что «самое сложное позади».

Что-то мне подсказывает, что он сильно поторопился с выводами.

В кузнице нас встречает новый помощник Эдгара, полная противоположность Гилберту. Кряжистый, бородатый мужик по имени Бьорн, прямой, как стальной лом, и с честными, ясными глазами. Он с искренним интересом выслушивает Райнера, отдает четкие команды кузнецам и всячески содействует процессу.

Но… ничего не получается.

Все идет не по плану с самого начала.

Кузнецы в точности выполняют все инструкции Райнера. Я не вижу ни малейшего намека на саботаж. Но результат… его просто нет. Вернее, он есть, и он ужасен.

Первый клинок, выкованный из сияющей стали, выглядит идеально. Идеальная форма, идеальный баланс.

Кузнец, с довольным кряканьем, опускает его в чан с закалочной жидкостью…

Раздается резкий, стеклянный треск.

Идеальный клинок на наших глазах разлетается на сотни мелких, тусклых осколков.

Мы пробуем снова. И снова. Результат тот же.

Клинки либо лопаются, либо их ведет, и они изгибаются в нелепый штопор.

Райнер в отчаянии, он снова и снова сверяется со своими расчетами, не понимая, в чем дело. А я… я чувствую себя абсолютно беспомощной.

Вчера я могла положиться на свою интуицию, на наблюдательность. Но здесь… здесь происходит какая-то магия на молекулярном уровне, и я в этом не понимаю ровным счетом ничего.

Я просто стою и смотрю, как наш триумф превращается в череду унизительных провалов.

В обед, когда мы, подавленные и разбитые, сидим среди груды испорченного металла, в кузнице появляется Эдгар.

Я внутренне сжимаюсь, ожидая разноса. Сейчас он посмотрит на все это, разозлится и вышвырнет нас вон, разорвав наше пари.

Но он, к моему огромному удивлению, даже бровью не ведет. Эдгар молча осматривает осколки, выслушивает доклад Бьорна, а затем подходит к убитому горем Райнеру и кладет ему на плечо тяжелую руку.

— Первые шаги всегда самые трудные, — неожиданно мягко говорит он. — Не вешайте нос. У вас еще есть время.

Я ошарашенно смотрю на него. Где тот разъяренный дракон, которого я видела вчера? Этот человек полон спокойствия и… понимания.

А потом он поворачивается ко мне.

— Госпожа ректор. Вы, должно быть, проголодались. Не составите мне компанию за обедом?

Обед? Со мной?

У меня в голове происходит короткое замыкание.

Что это? Новый тест? Попытка в неформальной обстановке объявить мне, что все кончено? Или… или что-то другое?

Вчерашний момент в его кабинете, его хриплый шепот у моего уха – воспоминания об этом заставляют мои щеки вспыхнуть.

С одной стороны, мне приятно это неожиданное проявление внимания.

С другой – я совершенно не понимаю, чего от него ждать.

Но отказывать нельзя. Это будет проявлением слабости и неуважения.

— С удовольствием, господин Рокхарт, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно и уверенно, хотя внутри у меня все трепещет от неизвестности.

Глава 34.2

Эдгар ведет меня в тот самый служебный домик, где мы говорили вчера. Я мысленно готовлюсь к тарелке безвкусной каши и кружке кислого эля – стандартному обеду шахтера.

Но когда я вхожу в его аскетичный кабинет, я замираю на пороге.

Комната та же, но… она преобразилась.

Грубый дубовый стол, за которым он вчера сидел, накрыт белоснежной, хрустящей скатертью. На ней – изящные серебряные приборы, тонкие хрустальные бокалы и два блюда, от которых исходит