Хозяйка Тейновых холмов - Лана Мур

– Ты обо мне такого мнения? – Ретф аккуратно откладывает салфетку, но даже в его аристократической сдержанности просматривается взбешенность оскорбленного человека. Я замечаю, что он говорит только о себе, а не себе и брате. Получается, что думать так об Инсе у меня есть все основания, но не о Ретфе. Интересненнько…

– Пожалуй, мне пора. Не стоит злоупотреблять гостеприимством, иначе припишете мне еще какие-нибудь корыстные мотивы.

Та-ак, кажется, мы снова вот-вот поссоримся.

И я иду на попятную.

– Меня так мучает любопытство, что я готова простить тебе всю корысть, если поделишься информаций – почему артефакт может стремиться избавиться от хозяина.

– Думаю, нам лучше пройти в библиотеку, – немного смягчается Ретф, а я облегченно выдыхаю. Снова остаться в неизвестности – это много больше того, что я могу вытерпеть.

В библиотеке тихо, уютно. Пахнет просочившимся сквозь неплотно закрытую дверь ароматами жареных лепешек.

Аррон – куда же без него – притаскивает за загривок сонного Лина и плюхается вместе с ним на диван. Кажется, шерстокрыл считает, что это теперь его собственность.

Может, из-за сытости или от включившихся мурчальников Аррона и Лина, на меня снисходит умиротворение. Не хочется никуда лезть, ничего прояснять, только сидеть здесь, попивая кофе и листая книги. Можно не одной…

Искоса поглядываю на Ретфа. Безумно хочется человеческого тепла. Прижаться к боку, залезть под руку и сидеть.

Так, что-то я расклеилась. Соберись, тряпка. Если не воспользуюсь сейчас случаем, чтобы все выспросить, а поддамся сиюминутному порыву и тоске, то потом очень пожалею. Плавали, знаем.

– Почему ты на меня так смотришь.

– Во-оут, глу-у-пый, – демонстрируя белоснежные клыки, зевает во всю красную пасть шерстокрыл. – Нравишься. Неужели не видишь.

– Не говори ерунды, – чуть слишком поспешно обрываю наглое животное, но чувствую, как щеки наливаются жаром.

Ну да, нравится он мне. Чисто эстетически. Да!

– Тогда почему? – как-то слишком осторожно интересуется Ретф, осматривается и занимает свободный угол дивана. Мне остается только кресло за столом.

– Только сейчас поняла, что чувствую себя здесь как дома.

– Ты и есть дома.

– Да, но я не о том. Со дня появления здесь, я ощущала себя туристкой в чужой стране, а вот сейчас поняла, что я дома. У меня есть место, где мне нравится проводить время, даже появились домашние животные, и даже дети.

– Не хватает только мужа.

– Себя предлагаешь?

– Упаси Светлейшая Сурья! – Ретф выставляет руки, будто отгораживается от меня. Становится несколько обидно. – Ты же все переворачиваешь с ног на голову. Боюсь, у меня не хватит терпения на все это.

– Но тем не менее, ты и Инс рассматривали вариант жениться на мне, чтобы получить остров. Так?

Черт! Куда меня опять несет? В какие разборки? А от обиды щиплет в носу. И самое главное, непонятно почему – я же сама не собираюсь за него замуж.

Ретф рывком поднимается с дивана.

Ну вот. Сейчас уйдет, и ничего не расскажет про артефакт. Ну кто меня вечно за язык тянет?

Но он парой широких шагов преодолевает расстояние до стола, опирается на него, вернее, на мои эскизы. Нависает надо мной так, что приходится откинуться на спинку кресла.

– Хорошо. Раз ты подозреваешь меня в матримониальных (ух, ты! Какие он слова знает!) намерениях, давай сейчас же все и проясним.

– Давай, – я с готовностью подаюсь вперед и едва не врезаюсь лбом в его подбородок.

Удерживает от этого только то, что Ретф успевает схватить меня за плечи.

Вот это руки, я словно оказываюсь в каменных тисках, и замираю, как тот котенок, которого мама-кошка тащит за шкирку.

Говорят, у кошек, да и вообще, у животных, в том месте какие-то точки находятся, при надавливании на которые, дитеныши успокаиваются, чтобы не мешать мамке их нести. Наверное, у меня в плечах тоже такие точки есть, или у Ретфа магические руки. Потому что я точно замираю и даже забываю как дышать, засмотревшись в невероятно синие с тонкими черными черточками-лучиками глаза.

Ух! Не глаза, а женская погибель. Чем дольше в них смотришь, тем глубже погружаешься.

Интересно, сколько девиц успело в них утонуть, погубить душу и превратиться в русалку?

А здесь есть русалки?

– Что? – Ретф, тоже почему-то замерший, недоуменно смаргивает, рассеивая колдовство своего взгляда.

Я что вслух спросила?

– Русалки у вас здесь есть? – повторяю я, стараясь «удержать лицо» и невозмутимый вид.

– А кто это?

Та-ак, ничего-то мы не знаем, и я делаю небольшой экскурс в мифологию моего мира, и объясняю, что русалками становились утопленницы. Как правило, из-за несчастной любви – добавляю для красного словца, снова пропадая в невероятных глазах.

– Нет, у нас таких нет. А тебе нужны?

И что ему ответить такому наивному?

– Не очень, но странно, что их здесь нет, потому что все располагает к их наличию.

И, предвосхищая очередной вопрос, на который я не захочу давать ответ, напоминаю о теме нашего разговора:

– Ты хотел мне что-то прояснить. Уже передумал?

– Нет, – немного помедлив по неизвестной мне причине, он отпускает мои мгновенно занывшие плечи, выпрямляется и отступает к дивану.

На его счастье шерстокрылы не успевают занять освободившееся нагретое место.

– Ты, скорее всего, не знаешь, что моя семья, а так же семьи Инса и Пираны разорены. Наши родители считали, что виновником их разорения стал именно Лексин. Кажется, говорили о какой-то многообещающей экспедиции, в которую они все вложились. Лексин пострадал меньше всех, поскольку вложился скромно, но и он потерял, когда экспедиция провалилась, а вот наши семьи остались почти без ничего. Родители считали и уверили нас, что со стороны Лексина будет справедливо возместить нам потери, завещав нам это поместье. Мы могли бы его продать, поделить деньги, раздать долги и выкупить дома Инса и Пираны.

Что? Продать это чудное поместье на берегу моря? Да они совсем безголовые что ли?

Правильно, что отец ничего не оставил этим оболтусам. Только бы чужое добро разбазаривать!

Наверное, на моем лице отразилось все кипящее во мне возмущение, потому что Ретф снисходительно усмехается.

– В то время мы не знали, что у Лексина есть дочь, и считали себя единственной его родней. Вернее, родней ему приходимся только я