Гончар из Заречья - Анна Рогачева

куда идти, я попросила Светлану самой искупать малышку, а сама отправилась на поиски Архипа. Одной было страшно выходить ночью на улицу. Мужчина мне точно не помешает.

Архипа я нашла в компании Гриши, они сидели за столом в общем зале, и что-то бурно обсуждали за кружкой пива. Я наспех объяснила, куда и зачем надо идти. Они оба поднялись из-за стола.

– Одна не пойдёшь, сказал Архип. – Ночь, место незнакомое. Я с тобой. А ты, Гриша, останься со Светланой, вдруг помощь нужна будет.

Мы вышли в ночь. От праздника не осталось и следа. Город спал, чёрный и безмолвный. Мы шли, ориентируясь на скупые указания Майи. Нашли эту баню – вернее, то, что от неё осталось – покосившийся, почерневший сруб, вросший в край оврага.

Архип, не говоря ни слова, высек огонь, осветив баню изнутри. И там, в углу, за грудой полусгнивших дров, в куче тряпья и соломы, мы её и нашли. Маленький, молчащий комочек. Она смотрела на нас широко открытыми глазами. Она не плакала, и даже не дрожала, а просто лежала, впав в какое-то оцепенение, граничащее с небытием. Ей было годика три. Лида.

Архип, этот суровый, молчаливый великан, осторожно, словно боясь раздавить, взял её на руки. Ребёнок даже не пискнул.

Обратно мы шли молча. Я освещала путь, а Архип нёс эту бесценную, почти невесомую ношу. Я не могла успокоиться, эмоции разрывали изнутри. Мир, в котором дети живут и умирают вот так, в старых банях, под равнодушными взглядами, просто недостоин называться миром. Его нужно ломать и строить заново. Но радовало то, что кроме бездушных людей в этом мире есть такие, как Светлана, Архип, как хозяйка постоялого двора. Радовало, что еще не всё потеряно, и есть надежда, что мир станет добрее, хотя бы по отношению к детям.

Когда мы вернулись, в нашей тесной каморке уже пахло травами и мёдом. На лавке, укрытая платком, спала, наконец, погрузившись в забытье, Майя. Светлана дожидалась нас, сидя рядом с Майей и держа её ладошку в своих руках. Архип передал ей Лиду, а сам пошёл договариваться об ещё одной порции горячей воды.

– Ах, какая ты красавица, защебетала Света, сажая девочку на колени.

– Сейчас мы покушаем вкусную кашку, и будем купаться в тёплой водичке, щебетала Светлана со слезами на глазах, скармливая Лиде жидкую кашу на молоке, которую принесла заботливая хозяйка.

Девочка всё так же молчала, но послушно открывала рот. Она не плакала, не вырывалась. Мне даже подумалось – может, немая?

– Ах, как пахнет, мёдом, вкусно-вкусно, попей моя хорошая, чтобы спалось сладко и крепко, – щебетала Светлана, прижимая к себе Лиду.

Так, с шутками-прибаутками, мы накормили ребёнка, и, искупав худенькое тельце в теплой воде, уложили спать рядом с Майей. Лида прижалась к ней, а Майя, словно почувствовав тепло сестры, не просыпаясь, обняла её, тихонько всхлипнув во сне.

Когда дети уснули крепким, исцеляющим сном, в комнатке воцарилась звенящая тишина.

Светлана села на лавку, и обняв себя за плечи, закрыла глаза.

– Зоя, – вдруг тихо сказала она. – Я хочу, чтобы они остались со мной. Моими дочками.

Я медленно повернулась к ней. В сизом предрассветном свете, пробивавшемся сквозь запотевшее окно, её лицо казалось цвета выбеленной простыни, черты лица заострились. Но глаза… глаза горели живым огнём. Твёрдым, ровным пламенем, в котором сгорала вся её горечь утраты, боли, одиночества.

Я промолчала. Просто смотрела, давая ей собрать мысли, которые, видимо, обрушились на неё волной, смывая всё на своём пути.

– Совсем недавно я думала, – начала она снова, глядя не на меня, а в пространство между спящими девочками, – что жизнь – это как тяжёлая ноша. Тащи её, пока силы есть, а там – как повезёт. Общинная работа, огород, домашние хлопоты, Ты вот мыло научила варить… это было просто занятие. Чтобы не оставалось времени думать, чтобы мысли не съели изнутри. Прокормить себя – не велика хитрость.

Она сделала паузу.

– Когда… когда пришёл мор. Забрал Саньку, забрал моих девочек, Машеньку и Алёнку… Забрал всё. Осталась пустота. Не сердце – пепелище. Я жила, потому что легче было дышать, чем перестать. Потому что умереть – тоже нужны силы, а у меня их не осталось.

Она, наконец, посмотрела на меня, и в её взгляде была такая нагая, неприкрытая боль, что я невольно отвела глаза.

– А сегодня… Зой, я когда купала Майю, такую худющую, беззащитную… Лидочку держала на руках, кормила… И вдруг в сердце, в этой пустоте, что-то