В главной роли - Райан Кендалл

Она хранит молчание, позволяя словам повиснуть в воздухе.

— И я не думаю, что это была просто моя накрученная паника — в той аварии действительно погиб его коллега. Бреннан. Это было ужасно.

— Мне жаль это слышать; должно быть, это было очень тяжело, — говорит доктор Рейес.

Я киваю.

— Я продолжала представлять, каково это будет, если подобное случится снова. Если на этот раз я потеряю Коула. И это… это сломало что-то внутри меня.

Она слегка подается вперед.

— И что ты сделала, когда появился этот страх?

— Я запаниковала.

— А после этого?

— Я… ушла.

Ее взгляд смягчается, но голос — нет.

— Уход сделал ситуацию легче?

— Нет, — шепчу я.

— Он заставил тебя почувствовать себя в безопасности?

Я качаю головой.

— Тогда давай называть вещи своими именами. Это избегание проблемы.

Я резко выдыхаю.

— Я не знала, что еще делать.

— И вместо того, чтобы рассказать ему все это, ты сбежала?

— Вроде того. Но я сказала ему, сказала, что не смогу снова пережить такую потерю.

Между нами на минуту повисает тишина. Не тяжелая. Просто… содержательная.

— А теперь?

Я пожимаю плечами.

— А теперь я здесь.

— Что говорит мне о том, что ты не хочешь продолжать бежать.

Я откидываюсь назад, все еще прижимая к себе подушку.

— Я не знаю, чего хочу. Знаю только, что больше не могу так себя чувствовать.

— Как думаешь, он когда-нибудь бросит свою работу? Перейдет на что-то с меньшим уровнем риска?

Я закидываю ногу на ногу, неловко ерзая.

— Не думаю. Коул любит это дело. И он в нем хорош. Я бы никогда не попросила его об этом. В смысле… не думаю, что попросила бы. Как вы считаете, что мне делать?

Доктор Рейес слегка подается вперед.

— Энди, твой мозг пытается защитить тебя от того, что, как ему кажется, может тебя сломать.

Я медленно выдыхаю.

— Ты согласна? — спрашивает она.

Я киваю, но движение скорее механическое. Ее слова имеют смысл, но мне не кажется, что это то, что я могу контролировать.

— Страх — это инстинкт выживания. Но любовь — это не то, что помогает выжить, а то, ради чего нужно жить. Снова и снова. Даже когда страшно. Потому что она того стоит.

У меня перехватывает дыхание и нет ответа.

Но я здесь. И это уже что-то.

Даже если чертовски больно.

* * *

Сначала я просто смотрю на бумагу.

Это глупо. Вот что я говорю себе, водя ручкой по чистому листу, словно пишу кому-то, кто действительно сможет это прочитать. Кому-то, кто каким-то образом может узнать, что происходит в моей жизни.

Но доктор Рейес сказала попробовать. Написать родителям так, как если бы они все еще были здесь. Словно они ждали телефонного звонка, который я так и не сделала. Словно я не заперла всю эту часть своей жизни в коробку и не задвинула ее в дальний угол шкафа.

И я пишу.

Привет.

Итак… я кое-кого встретила.

Кажется, что этих слов одновременно слишком много и недостаточно.

Его зовут Коул. Он пожарный. И прежде чем вы закатите глаза — да, я знаю, что это значит. Я знаю, что это рискованно, грязно, а иногда и страшно. Но он такой надежный. И добрый. И до одури красивый. И он заставляет меня смеяться, даже когда мне этого не хочется. Коул никогда не давит, когда я закрываюсь в себе, и никогда не отступает, когда я даю отпор.

Я делаю паузу, покусывая кончик ручки.

Думаю, он бы вам понравился. Мам, он в каком-то смысле старомоден — настаивает на том, чтобы придерживать двери и платить на свиданиях. Пап, он перестроил крыльцо в доме своей мамы, потому что хотел быть уверенным, что все сделано на совесть.

Слезы подкрадываются незаметно. В одну минуту я пишу, а в следующую — уже вытираю лицо рукавом толстовки.

Я заканчиваю письмо, особо не раздумывая. Не перечитывая. Затем складываю его пополам и несу в спальню.

Коробка все еще на том же месте. На верхней полке шкафа, за стопкой старых учебников, к которым я больше никогда не притронусь.

Я ставлю ее на кровать и поднимаю крышку.

Внутри лежат фотографии. Корешки билетов в кино. Браслет с шармами. Открытка на день рождения с неряшливым почерком моего отца. Засушенный цветок из старого маминого сада. Я подношу его к лицу и вдыхаю аромат.

Я кладу письмо поверх всего этого. Пусть полежит.

Потом сижу, скрестив ноги, и молчу, ощущая, как все это давит на меня.

Родителей больше нет.

Но я есть.

Я здесь, и я понятия не имею, что будет дальше.

Глава сороковая

ПРОТОКОЛ О РАЗБИТОМ СЕРДЦЕ

Коул

В моей квартире, наконец, тихо. Не слышно гула телевизора на фоне. Никаких посетителей, приходящих и уходящих с запеканками или проверками моего самочувствия, о которых я не просил. Только я, грелка и моя мама, переставляющая книги на полке в третий раз за эту неделю.

— Мне нравилось, когда книги о хоккее стояли на верхней полке, — говорю я, не поднимая глаз.

— А мне нравится, когда я могу до них дотянуться, — отвечает она не задумываясь.

Мои ребра все еще ноют, но боль уже не такая острая, как на прошлой неделе. Я больше не принимаю сильные обезболивающие, больше хожу, дышу свободнее. Но все по-прежнему болит — странной, тягучей болью где-то под кожей. Словно мое тело состоит из синяков, рубцовой ткани и затаившихся мин.

А под всем этим? Боль по Бреннану ничуть не притупилась. А то место, которое раньше занимала Энди? Оно ощущается такой же открытой раной.

Я бросаю взгляд на фотографию на журнальном столике — наш расчет на прошлогодней праздничной вечеринке на станции. Бреннан в самом центре, держит печенье в форме пожарного гидранта и ухмыляется как идиот.

Я с трудом сглатываю.

Мама наконец садится с кружкой в руке, не сводя с меня глаз.

— Насколько сегодня болит?

— Терпимо, — лгу я.

Она бросает на меня выразительный взгляд.

— Ладно. Хреново. Но уже меньше, чем раньше.

— Прогресс, — говорит она. — А как насчет другого?

— Какого другого?

Мама приподнимает бровь.

— Не прикидывайся дурачком, Коул. Я о девушке.

Я откидываю голову на спинку дивана.

— Я не знаю.

— Ты ей звонил?

— Она ушла.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Нет, я ей не звонил. — Я провожу рукой по лицу. — Написал пару раз.