Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв - Лилия Тимолаева

— Леди Орвен-Грант, Палата позволит вам говорить, когда придёт ваша очередь. Но если вы с первых слов превращаете заседание в личное обвинение, нам придётся ограничить порядок выступлений.

— Порядок уже ограничивал мой голос, — ответила я. — Поэтому сегодня начнём с названия вещей.

Кассара мягко вздохнула.

Не громко, но зал услышал.

— Вот именно этого мы и опасались, лорд Рихтер. Боль леди Орвен-Грант понятна. Но она использует древнюю магию, чтобы выставить личную драму как дело всех родов. Разве это не опасно?

Я повернулась к ней.

— Опасно для кого, леди Норт?

— Для брачного закона. Для доверия к Палате. Для будущих союзов. Сегодня любая отвергнутая жена сможет принести ленту к старой башне и потребовать, чтобы колокола решали вместо закона.

Слова были выстроены безупречно. Отвергнутая жена. Старая башня. Колокола вместо закона. Не подделанная подпись. Не ночные печати. Не браслет с её следом. Она снова пыталась сделать меня женщиной, которой просто больно.

И зал готов был принять это.

Я видела по лицам. Так легче. Гораздо легче поверить, что одна обиженная женщина потревожила древнюю магию, чем признать: вся их система годами могла стоять на подменах, удобных молчаниях и печатях, которыми закрывали чужие голоса.

Бран уловил движение зала и продолжил:

— Палата не отрицает, что произошли необычные отклики. Но необычный отклик не равен доказательству. Леди Орвен-Грант, находясь в состоянии брачного потрясения, получила доступ к заброшенной колокольне, архивным остаткам и частным жалобам. С этого момента вокруг неё начал формироваться круг людей, недовольных брачными решениями Палаты. Мы обязаны рассмотреть вероятность того, что колокольня стала инструментом личной мести.

Личной мести.

Я слышала это слово и чувствовала, как оно цепляется за меня. Потому что часть меня действительно хотела мести. Я не была святой свидетельницей, лишённой злости. Я хотела, чтобы Бран побледнел. Чтобы Кассара утратила своё спокойствие. Чтобы Дарион услышал перед всеми то, что я слышала в одиночестве. Бран был умен: его ложь становилась опаснее, потому что касалась настоящей части меня.

Я сжала медные кольца в ладони.

Не чтобы колокольня ударила.

Чтобы вспомнить, что правда не обязана быть без боли, чтобы оставаться правдой.

— Я не отрицаю, что мне больно, — сказала я.

Зал притих.

Кассара чуть повернула голову. Она не ожидала этого. Наверное, ждала, что я начну защищаться: я не мщу, я не обижена, я не ревную. Но отрицания — удобная ловушка. Чем больше женщина доказывает, что не страдает, тем легче сказать, что страдание делает её слепой.

— Мне больно, — повторила я. — Потому что в этом зале мой муж назвал наш брак ошибкой и позволил другой женщине стоять на месте, которое ещё было моим по книге. Мне больно, потому что месяцами мои письма возвращались без ответа. Мне больно, потому что мою подпись поставили под отказом, которого я не давала. Если Палата хочет начать с моей боли — начнём. Но боль не подделала городской протокол. Боль не поставила печать Брана Рихтера под слушанием, где меня не было. Боль не оставила браслет леди Норт на ярусе, где ночью пытались запечатать колокола.

Я достала папку.

Сава шагнула рядом, но не вперёд. Поддержка, не замена.

— Вот документы, — сказала я. — Не слёзы.

Бран не позволил им дойти до стола.

— Документы должны быть проверены Палатой до оглашения.

Сава подняла второй комплект.

— Копии внесены в городской архив до начала заседания.

Бран посмотрел на неё так, словно только что решил, сколько ей осталось служить.

— Архивистка Рейн, ваше участие также будет рассмотрено отдельно.

— Я привыкла к отдельным папкам, лорд Рихтер.

В зале кто-то не удержал короткий смешок, быстро подавленный. Оринт у двери выразительно кашлянул, но я была уверена, что он доволен.

Бран поднял ключ от книги.

— Довольно. Палата сама определит последовательность рассмотрения.

И в этот момент вперёд вышел Дарион.

Не резко. Не так, чтобы забрать центр у меня. Он просто сделал несколько шагов и встал между столом Палаты и родовыми местами. Не передо мной. Рядом с кругом, но отдельно. Так, чтобы все видели его лицо.

Зал замолчал.

Вот она, привычная власть. Дарион мог одним движением заставить роды слушать. Раньше это злило бы меня. Сегодня я ждала, что он с ней сделает.

Бран смотрел на него с напряжением.

— Лорд Грант, вам будет предоставлено слово после первичной фиксации документов.

— Нет, — сказал Дарион. — Я скажу сейчас.

Одно слово.

И стражи у дверей, представители родов, женщины за столами — все замерли так же, как тогда, когда он остановил стражу Палаты. Только сейчас я стояла не под угрозой задержания. Я стояла там, где могла услышать, выберет ли он власть снова.

Бран сжал ключ.

— Лорд Грант, я советую вам помнить интересы рода.

Дарион посмотрел на него.

— Я слишком долго помнил только их в той форме, в которой мне их подавали.

Гул прошёл по залу.

Кассара подняла голову.

— Дарион…

Он повернулся к ней.

— Нет, леди Норт. Сегодня вы не будете говорить за мой долг.

Она побледнела, но не отступила.

— Вы разрушаете то, что ещё можно удержать.

— Я уже удержал ложь однажды. Хватит.

Он повернулся к родам.

Я не видела его лица полностью, только профиль. Но голос слышала ясно.

— В первый вечер заседания я назвал брак с Таиссой Орвен ошибкой. Я сказал, что она не стала опорой дому Грантов и не дала роду нужного равновесия. Я просил Палату вычеркнуть её имя из брачной книги. Эти слова были произнесены мной. Не Браном Рихтером вместо меня. Не Кассарой Норт. Мной.

В зале стало так тихо, что я услышала, как девушка у дальней стены судорожно вдохнула.

Дарион продолжил:

— Мне были переданы документы, где утверждалось, что Таисса сама отказалась от равного голоса в браке и признала себя временной супругой без права участия в решениях рода. Я не показал ей эти документы. Не спросил. Не потребовал, чтобы она сказала мне это в лицо. Я выбрал поверить бумаге, потому что она делала моё молчание удобным. Если жена сама отказалась от голоса, значит, я не отнимал его. Если она сама отступила, значит, я не предал. Это было ложью, и я позволил ей стать моим решением.

Я перестала дышать ровно.

Не потому, что удивилась. Он обещал. Верхняя лента требовала. Но обещание и произнесённая перед залом правда — разные вещи.