Развод. Любить нельзя вернуться - Ирина Романовская

— Хорошо, Веснушка.

— И еще, у тебя дома всегда должна быть аптечка с детскими жаропонижающими и антигистаминными. Сейчас столько аллергенов и вирусов….

— Каро, услышь меня. Я сказал хорошо. Как только меня выпишут из больницы, я тут же устрою тебе экскурсию по своей холостяцкой берлоге.

Глава 26

Каролина.

Мысли про то, чтобы отменить инспекцию жилищной площади бывшего мужа, отметаю на корню. Я должна быть уверенна, что хотя бы тут он не напортачит.

Покрываю ресницы тушью, на губы пальцем наношу любимый бальзам с вишней. Прилипаю к зеркалу почти вплотную, осматриваю каждый сантиметр на лице. Прохожусь еще раз кистью по носу и щекам, прозрачной пудрой скрывая лишний блеск в т-зоне.

Одергиваю укороченный кашемировый свитер, скольжу ладонями по кожаным обтягивающим брюкам. Верчусь то передом, то задом перед зеркалом, проверяю как сочетается выбранная одежда с моим бледноватым оттенком кожи.

Беру в руки телефон и делаю несколько спонтанных кадров через отражение. Снимки выходят смазанными. Руки не слушаются, дрожат без остановки. Материнское сердце который день не на месте.

Даже если квартира Горского будет самым безопасным местом на Земле, тревожиться я все равно не перестану. Соня — моя девочка. Она мое продолжение, моя плоть и кровь. Дочь — часть меня, моей души.

Смотрю на часы, подсчитывая сколько у меня осталось времени на сборы.

Всего пять минут и пора бежать за Соней в детский сад. Вношу последние правки в рекламный пост, ставлю на загрузку видеоролик на свой ютуб-канал. Включаю таймер публикации, и гашу экран ноутбука.

Еще раз прохожусь ладонями по волосам. Слежу, чтобы ни одна прядь не вылезла из тщательно скрученного пучка на затылке. Вставляю в уши небольшие золотые серьги-колечки, шею оставляю без украшений.

Тяну носом воздух, выдыхаю. Сбрасываю копящееся волнение и иду в прихожую.

Сегодня не придется бороздить просторы местных детских площадок, не будет нужды бегать по песочницам и строить замки, а значит можно чуть больше времени уделить выбору верхней одежды. Вместо привычной куртки надеваю бежевое пальто, вместо широкого капюшона спортивной кофты покрываю голову черной фетровой шляпой с жесткими полями и кожаной окантовкой по основанию. Ботинки на низкой платформе заменяю на ботильоны с широким, устойчивым каблуком. Вешаю на плечо маленький рюкзачок и, улыбнувшись своему отражению, выхожу из квартиры.

Чем меньше метров остается до детского сада, там я сильнее волнуюсь. Непонятное чувство. Я ведь сама инициировала эту ревизионную экскурсию. И, по идее, должна радостно потирать ручки, выискивая любое пятнышко или пыль в апартаментах бывшего мужа. А мне, вопреки здравому смыслу, наоборот страшно. Вдруг и правда я обнаружу какие-то странные пятна на потолке или увижу длинный женский волос в раковине? Что тогда делать?

Бррр. Внезапная волна дрожи охватывает тело.

У меня слишком буйное воображение. Вжимаю голову в воротник пальто, ускоряю шаг. Сворачиваю за угол и облегченно выдыхаю.

Назар опять стоит на привычном пятачке у ворот детского сада. Разговаривает с кем-то по телефону, смеется.

После больничного он немного сдал в плечах, скулы на щеках заострились. Когда подхожу ближе, он отрывает телефон от уха. Здоровается, не пряча улыбки. Его игривый взгляд заставляет мои щеки опять покрыться румянцем. Неужто он до сих пор помнит те слова, что я по ошибке прошептала именно ему?

Через смущение не могу сказать и слова. Киваю в ответ и не замедляясь бегу к дверям садика.

Соня уже полностью собранная, ждет меня у порога группы. Оставляю размашистую подпись в журнале воспитателя и, пожелав женщине хорошего вечера, забираю дочь домой.

— Готова увидеть, где живет папа? — спрашиваю у Сони, когда мы покидаем здание детского сада.

— Да!

Заприметив издалека родного отца, Соня бросает мою руку и смело несется по вымощенному тротуару вперед.

— Соня, осторожно. Там лужи.

Как только я это говорю, ребенок цепляется ботинком за валяющийся посреди дороги камень. Ни мне, ни Назару не удается поспеть вовремя. Соня плашмя падает в лужу, счесывая кожу на внутренней стороне ладошек. Бьется лбом и носом об жесткое уличное покрытие.

Громкий крик ребенка разрезает тишину вечерней улицы. Мое сердце уносится в пятки. Страх придает ускорения бегу.

— Соня! — упав на колена, пытаюсь осторожно поднять дочь. — Доченька, ты как? Малыш, где больно?

С трудом держу эмоции внутри себя. Соне и без того страшно и больно. Я ее опора и поддержка. Выпущу слезы потом в спальне, сам на сам.

Бормочу успокаивающие слова, повторяю, что все будет хорошо. Достаю из своего рюкзака сухие салфетки, бутылку с водой и хлоргексидин.

— Милая, дай маме ручку. Сейчас смоем с ранки грязь и приклеим волшебный пластырь. Потерпи, родная.

Назар растерянно кружит вокруг нас. Несмотря на внешнее спокойствие, в его глазах бушует страх и тревога.

— Может поедем к доктору? — предлагает экс-супруг, опускаясь на корточки.

Соня начинает плакать еще сильнее. Тянет грязные ручки к заплаканным глазам, повторяя, что не хочет ни к какому к доктору.

— Соня, не двигайся, пожалуйста.

Крепко держу маленькое запястье, дрожащей рукой наклоняя узкое горлышко пластиковой бутылки над свежей раной. Дочь вскрикивает громче, как только прозрачная вода касается красных участков.

— Тише, тише, Сонь, — Назар гладит дочь по волосам.

Его ровный голос действует как успокоительное. Не только на Соню, но и на меня. Я здесь не сама. Больше не сама. От этой мысли становится как-то теплее на душе. И даже чуточку менее страшно.

Нижняя губа перестает предательски дрожать, слезы застывают на ресницах, так и не побежав по щекам. Разрываю упаковку пластырей, заклеиваю щипающие раны на руках Сони.

Со лбом и носом получается сложнее. Соня вертит головой, не дает прикоснуться смоченной салфеткой к ранам. Кое-как вытираю грязь и проступившие капельки крови, леплю на лоб последний пластырь с единорогами.

Соня виснет на шее у отца и ни в какую не хочет от него отлипать. Назар игнорирует грязные разводы на куртке и штанах дочери, смело прижимает малышку к себе одной рукой.

— А что