Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер

Утро! Постоялец! Самовар!

Я подлетела на кровати.

— Нюрка самовар поставила?

— Какой самовар? Полшестого утра.

Я выдохнула.

— Так чего ты буянишь с утра пораньше?

Тетка, видимо, выспалась и решила, что готова к трудовым и прочим подвигам. С одной стороны, хорошо, что она подняла меня: будет время на пряники — у меня уже руки чесались попробовать. С другой…

Половина шестого утра! Зимой! Все нормальные люди спят, и правильно делают.

— Это что такое? — Она потрясла у меня перед глазами чем-то длинным, тонким и кривым.

Пока я сонно моргала, пытаясь разглядеть это «что-то» при лучине, оставшейся за спиной у тетки, она продолжила:

— Ты почто батюшкин винокуренный аппарат испортила, бездельница?

— Не испортила, а модифицировала, — проворчала я, вылезая из постели.

Ноги тут же застыли на ледяном полу. Надо все-таки протопить лавку, чтобы не ходить по дому в валенках. Или сперва посчитать, могу ли я себе это позволить? Почем нынче дрова?

— Мо-ди… Тьфу! Понабралась словечек барских! — не унималась тетка. — Медь-то, медь! Денег стоит, а ты чего наделала?

Я демонстративно выдохнула и закатила глаза. Тетка мою пантомиму то ли не заметила, то ли проигнорировала.

— Мало того, что вещь хорошую поломала, так еще и сам аппарат на кухне бросила. Не ровен час, заглянул бы постоялец!

— И что? — не поняла я.

— «Что!» — передразнила она. — Полсотни отрубов штраф и сотня розог за винокурение! А ежели еще и корчемство припишут, то две сотни розог и…

— Так я не самогон… в смысле, не винокурением занималась!

— А кому какая разница, аппарат есть…

— Ну давай тогда всех мужиков посадим как насильников. Аппарат-то есть! — не удержалась я.

— Тьфу на тебя, охальница! Нашла время шутки шутить! Батюшка твой так спрятал, что и когда обыскивали, не нашли, а ты под нос столичному ревизору суешь!

Я вздохнула.

— И не сопи, не сопи! Винокурением только барам заниматься можно, и то в указах оговорено, кому сколько ведер в год сообразно званию делать можно. Батюшка твой вечно по этому поводу сокрушался. Дескать, что толку — деньги есть, а развернуться нельзя, ни земель прикупить, ни вино курить, а какой доход был бы…

— Да что ж ты мне тогда голову морочишь: «нельзя, розги…», если можно? — возмутилась я.

Тетка уперла руки в бока, все еще сжимая трубку.

— Барам можно. Дворянского звания, стал-быть! А не нам, сиволапым!

— Тетушка. — Я плотнее завязала пояс ватного халата. — А я, по-твоему, кто?

— Ты в уме ли? Дашка. Кошкина. Племянница моя.

— Ветрова. Дворянка, — поправила ее я.

Тетка замерла. Смерила меня взглядом с ног до головы. С преувеличенной осторожностью отступила на шаг и присела в гротескном книксене.

— Ах, простите меня, Дарья Захаровна!.. Ручки вам не облобызала!

Я все понимала. Обидно, когда внезапно из мудрой старшей родственницы, которая руководит бестолковой племянницей, превращаешься в обузу. Обидно и страшно. Привычный мир рушится. И тетка огрызалась, как загнанная в угол собака.

Но даже собаке не стоит такого позволять. А уж человеку, у которого предполагается разум, а значит, способность контролировать свое поведение, — тем более.

Очень хотелось топнуть ногой и рявкнуть. Но я — взрослая женщина. А передо мной — напуганная старуха.

— Закончила паясничать? — спокойно спросила я.

Анисья поперхнулась, не ожидая такой реакции. Выпрямилась, но взгляд не отвела.

— Да, по закону я дворянка, пока Ветров официально со мной не развелся. И потому аппарат мне можно. Нет, ручки мне целовать не надо. Перебьюсь.

— Вот спасибо, милостивица!

— Всегда пожалуйста. — Я сделала вид, будто не услышала иронии. — Но по-хорошему тебе бы следовало сказать спасибо графине Стрельцовой.

— Этой…

Я перебила ее.

— Этой дворянке, которую ты вчера оскорбила. Потому что твой язык побежал быстрее разума.

— Не тебе меня уму-разуму учить!

— Не мне, — согласилась я. Взяла с комода счет от доктора. — Возможно, это научит.

— Что это?

— Счет от доктора. На полтора отруба.

— Сколько? — Тетка схватилась за грудь. Но, судя по тому, как она держалась, в этот раз трепыхнулась жаба, а не сердце.

— Полтора отруба, — повторила я. — Фунт вяземских пряников. Мешок муки пшеничной.

— За что?

— За ночное бдение у больной. За лекарства. За твой язык, тетушка.

Тетка выхватила у меня счет, поднесла к лучине. Зашевелила губами. Похоже, читать она не умела, но символы, обозначающие цифры, разбирала. Купеческая семья, как-никак.

— Полтора отруба! — возмутилась она так, будто впервые осознала эту сумму. — Это ж надо! Да что он такого сделал-то?

— Жизнь тебе спас. Причем дважды. Сперва — когда заткнул прежде, чем ты вовсе непоправимого наговорила: в твоем возрасте плети и каторга — верный путь в могилу, как с батюшкой стало. А второй — когда у тебя сердце прихватило. Стоит твоя жизнь полтора отруба? И стоит ли возможность распускать язык таких денег?

Тетка упрямо поджала губы.

— Счет оплатишь ты, — так же спокойно, но неумолимо продолжала я.

— Я⁈ — Она прижала руки к груди, и на этот раз вид у нее был совершенно натурально испуганный. — Даша, побойся бога! Откуда у меня, сироты старой, такие деньжищи⁈ Да я каждую змейку берегу!

— Вчера ты бросалась словами, которые могли обойтись тебе куда дороже полутора отрубов. Любишь кататься — люби и саночки возить.

— Дашка, ни стыда у тебя, ни совести. Родную кровь… — Тетка подпустила в голос слезу.

Я перебила ее:

— Я буду платить за этот дом. Я буду покупать еду для всех, кто в нем живет, не считаясь, кто сколько съел…

— Сперва побирушек приучаешь…

— Я не намерена попрекать тебя украденным кошельком. — На самом деле я прекрасно сознавала, что именно попрекаю ее сейчас. — Но платить за твой длинный язык я не собираюсь.

— Эта змеища твоего отца…

— … свела в могилу, — закончила за нее я. — А ты вчера едва не свела в могилу себя саму. И скажи спасибо, что графиня согласилась не давать ход делу. Что платить тебе придется полтора отруба, а не кучу денег адвокатам и…

— Каким еще адвокатам?

— Судейским и стряпчим. Неважно. С тебя полтора отруба, тетушка.

— Змея, — горько произнесла