Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер

По большому счету мне было жаль ее — старую, жадную, напуганную. Но если я сейчас отступлюсь, если пойду у нее на поводу, она продолжит скандалить, давить на меня и мимоходом рушить все, что я пытаюсь создать. И поэтому я просто молча смотрела на нее.

— Нету! Нету у меня ничего!

Я продолжала смотреть.

— Только то, что на похороны отложено, чтобы в общую яму не скинули. От тебя-то не дождешься!

— Значит, у тебя будет причина не торопиться на тот свет.

Она гневно засопела. Вылетела в дверь. Что-то громыхнуло, звякнуло. Влетела обратно, замахнулась.

Я успела перехватить ее руку. Вынула деньги, которые тетка собиралась швырнуть мне в лицо.

— Спасибо, тетушка. — Добавила чуть громче: — Нюрка!

Девчонка, до того тихо лежавшая на сундуке, перестала делать вид, будто спит.

— Да, барыня?

— Подготовь самовар для постояльца, поешь. Потом возьмешь это… — Я при ней завернула деньги в счет от доктора. До чего же неудобно не уметь писать! — И отнесешь к Матвею Яковлевичу в дом. Скажешь, от Анисьи Ильиничны Григорьевой с благодарностью за лечение.

— С благодарностью, — фыркнула тетка.

— Пойдем на кухню, тетушка, — сказала я так, будто не было недавней ссоры. — Поедим, и я тебе покажу, зачем мне батюшкин аппарат понадобился.

На кухне было тепло. Вчерашние резкие запахи давно выветрились, и теперь в ней стоял привычный уютный дух. Я разожгла огонь под котлом с водой. Вынула из печи перловку на молоке. Протомившись ночь, она приобрела кремовый цвет и стала такой нежной, что просто таяла во рту.

Когда дело дошло до чая, я достала из шкафа сахарницу.

— Бери, тетушка. И ты, Нюрка.

Девчонка задумчиво посмотрела на меня, потом — опасливо — на тетку. Украдкой коснулась кармана на переднике.

— Благодарствую, барыня. В другой раз.

— Транжира ты, Дашка. Сама, значит, сахар покупаешь, а мне отруб с полтиной…

— Это подарок постояльца, — перебила ее я. — Сказал, на чай.

— Постояльца? — протянула она.

Я ожидала, что она опять заведет сказку про белого бычка, в смысле, ласкового теля, но тетка только покачала головой. Сунула кусочек Нюрке. Та поблагодарила и опять стала пить «вприглядку».

Себе тетка взяла другой, чуть побольше. Покрутила в пальцах. Осторожно раскусила и отправила часть за щеку. Прикрыла глаза, потягивая чай. Видимо, сахар за щекой должен был медленно таять — так, чтобы хватило на всю кружку.

— А ты, Дашка, чего себе не берешь? — спросила она, когда я отхлебнула свой чай, без сахара.

— Мне так больше нравится.

— Ты же всегда сластеной была, — удивилась она.

— Была… — согласилась я, грея руки о кружку. — Только после проруби… Знаешь, тетушка, когда холодной воды нахлебаешься, все меняется. Теперь мне чистый вкус милее. Травы, хлеба… жизни. А сахар — он все одинаковым делает.

— Выдумала тоже, «портит», — фыркнула она, однако отстала.

Допив чай, Нюрка умчалась к доктору. Я достала кувшин с патокой и отложила в маленькую мисочку пару ложек.

— Помнишь черную грязь в ведрах? Ты еще вчера удивлялась, когда муж успел ее на крыльцо подкинуть.

Тетка кивнула.

— Это не муж подкинул, это я купила. А батюшкин винокуренный аппарат помог ее превратить вот в это. — Я подняла ложку, показывая, как стекает с нее и ложится слоями густой сироп. Золотистый, будто солнечный свет, с теплым сладким запахом.

— Мед? — ахнула тетка. — Нет, пахнет по-другому.

— Не мед. Патока. Почти сахар.

Тетка осторожно лизнула ложку.

— И правда сладко. Дашка, ты мне голову не морочишь? Из грязи — такое!

— Не морочу. Думаешь, я почему от мужа известь и уксус взяла? Чтобы очистить свекловичную патоку как следует.

Тетка изумленно моргнула. Хихикнула:

— Выходит, действительно с паршивой овцы хоть шерсти клок?

— Выходит, так.

— А ты откуда прознала, как свекольную грязь очистить?

И ведь не соврешь, что прочитала. Неграмотная я, спасибо батюшке, который так, видимо, дочку любил, что даже научить читать-писать не потрудился.

— Господь надоумил. Или ангел. — Я изобразила здешний священный жест.

— Брешешь!

— Зачем бы мне, тетушка. После того, как я едва на том свете не побывала… как будто кто-то новые знания мне в голову вложил. Я так думаю, может, Господь решил, что рано мне помирать? А может, тебе за твои молитвы на старости лет помощь дал в моем лице.

Тетка снова собрала с ложки патоку пальцем. Лизнула. Сладость была вполне земной. Тогда она посмотрела на меня. Видимо, и я никакого особенно святого впечатления не произвела.

— Не греши, Дашка. — Она тоже осенила себя священным знамением. — Господа всуе не поминай.

— Не собираюсь. Да только как же иначе все объяснить? Если должна была утонуть — а не утонула. Должна была в горячке помереть — а вон, жива. И знаю то, чего знать неоткуда.

Тетка охнула и вылетела за дверь. Я озадаченно посмотрела ей вслед. Но прежде, чем я успела ее окликнуть или переспросить, она вернулась и без предупреждения выплеснула мне в лицо воды из пузырька.

Я так оторопела, что даже не взвизгнула. Только сморгнула воду с ресниц.

— Ф-фух, слава тебе господи, не одержимая ты! — выдохнула она. — И чтобы я больше никогда ничего такого не слышала! И другим людям не говори, а то мало ли… Народишко у нас скудоумный.

— Не скажу, тетушка, — кивнула я.

— Может, и впрямь Господь тебя надоумил. Не просто же так я святой Дарье молилась, три ночи у твоей кровати на коленях стояла. Может, и правда попросила святая Господа по моим молитвам.

— Спасибо, тетушка. — Я обняла ее.

— Да ну тебя. — Она утерла слезинку углом платка и тут же стиснула меня так, что едва не задушила. Некрасиво шмыгнула носом и засеменила из кухни, будто стыдясь своих чувств.

Я улыбнулась ей вслед. Пусть отдышится.

А мне есть чем заняться. Раз уж поднялась ни свет ни заря — затею пряники.

22

Я перебрала в голове рецепты. Значит, без меда — у меня все равно его нет. Такой, чтобы тесто не пришлось долго выдерживать, неважно, в тепле или на холоде, для формирования клейковины. Не так уж много у меня времени,