Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер

— Самовар! — охнула я.

Нюрка подскочила.

— Сейчас, барыня! Я быстро!

— Давай помогу, — тетка поднялась с лавки. — Все-то за вами, свиристелками, приглядывать надо.

Пока они наполняли самовар и разжигали его, я раскатала и отправила в печь еще одну партию пряников. Выудила свежий из-под полотенца. Еще теплый. Тесто пружинило под пальцами. Разломила. Мякиш хоть и плотный, но ноздреватый. Луша подскочила ко мне, требовательно цокнула. Я рассмеялась и отломила ей четвертинку. Вторую четвертинку отдала Нюрке, половинку — тетке.

— Пробуйте. И, если что, есть еще.

Тетка недоверчиво откусила.

— Дарья, что за диво такое!

— Пряник.

Я взяла еще один, отломила себе. Да. Получилось. Мягкая карамельная, без приторности, основа патоки. Сладкое тепло пряностей. Всего в меру.

— Да какой же пряник! Пряник пока в чае размочишь… А этот мягкий. Но ум отъешь! — Тетка с вожделением поглядела на полотенце. Я молча протянула ей еще один пряник. И Нюрке тоже.

— Барыня, это ж лучше, чем вяземский! — выдохнула девчонка.

— Не лучше. Другой, — сказала я.

По крайней мере этот пряник будет оставаться мягким куда дольше, чем сахарный или даже медовый, потому что патока — инвертный сироп — не кристаллизуется, а значит, будет держать влагу.

Найдется ли на него покупатель? Вопрос. Привычка часто становится сильнее здравого смысла, репа милее заморского ананаса, потому что своя, понятная, а этой кислятиной еще поди наешься. Если пряник должен быть твердым, как кирпич…

Значит, буду продавать свои как лакомство для стариков. Имплантов-то здесь не изобрели. Наверняка у каждого найдется уважаемый и любимый старший родственник, которого хочется побаловать вкусным, да не все подойдет. Или еще чего-нибудь придумаю. Нечего раньше времени страдать.

— Так неужто эта вкуснота на той черной гадости с известкой да золой? — Тетка покрутила пряник, глядя на него как на диковинку.

Я кивнула.

— Ведьма ты, Дашка. Как есть ведьма. Скажи кому — не поверят.

— Потому и не надо никому говорить, — без тени улыбки сказала я.

Тетка тоже посерьезнела.

— Ты что думаешь, я дурочка какая, али язык без костей? Болтать я не собираюсь. Дома — это одно, а на улице… — Она погрозила пальцем у меня перед носом. Повернулась к Нюрке и так же потрясла пальцем перед ней. — Никшни! У людишек-то ума щепотка, зато зависти бочонок. Узнают про известь — отраву припишут. Узнают, что из грязи конфетку лепим, — засмеют или порчу наведут. На людях все должно быть чинно, благородно, как у всех. Без выкрутасов. Поняла?

Нюрка испуганно закивала, прижимая к груди недоеденный пряник.

— Вот и умница. — Она повернулась ко мне. — И ты не болтай. Батюшка твой говорил: деньги тишину любят.

То-то лавка у него была отделана как будуар императорской фаворитки. И дочка носила шубу, крытую бархатом. Впрочем, в лавке Парамона тоже хватало аляповатой росписи на потолке и стенах — может, это и считалось «как у людей». А дочке, которую выдали за дворянина, грех не дать богатое приданое.

Но, как бы там ни было на самом деле, болтать лишнего действительно не стоит, поэтому я кивнула.

— Ты права, тетушка.

— Вот то-то же.

Я разлила чай. Мы доели «пробные» пряники, смакуя каждую крошку. Нюрка потянулась было к блюду за добавкой, но я накрыла его полотенцем, отсекая искушение.

— Будет. Хорошего помаленьку. Сладость — она для радости, а не чтобы брюхо набивать.

Девчонка вздохнула, но руку отдернула.

— Похоже, и правда Господь тебе ума прибавил, — покачала головой тетка.

Я достала сахарницу Громова и аккуратно уложила в нее еще теплые ромбики пряников.

— Это Петру Алексеевичу. К завтраку.

— Дело говоришь. — Тетка расплылась в масляной улыбке. — Голодный мужик — он что волк в лесу, только зубами щелкает. А как насытится — так сразу смирный делается, как теленок.

Я вздохнула про себя: да что ты будешь делать с этими животноводческими ассоциациями! Чтобы сменить тему, я добавила:

— А остальное отнесу княгине Северской.

В кухне повисла тишина. Такая, что стало слышно, как в печи потрескивают остывающие угли.

Тетка медленно убрала руку, подпиравшую щеку, от лица.

— Кому? — переспросила она шепотом.

— Княгине Северской, — спокойно повторила я. — Анастасии Павловне.

— Ты чего, Дашка, с глузду съехала? — Голос Анисьи сорвался на визг. — Какая княгиня⁈ Ты себя в зеркало видела? Купчиха, мужнина брошенка, дочь убийцы, сестра каторжника! Да тебя на порог не пустят! Со свиным-то рылом да в калачный ряд!

— Пригласили, тетушка. — Я начала складывать пряники в чистую тряпицу. — Глафира Андреевна вчера передала. Ждут сегодня с визитом.

— Нашла кому верить! Да Глашка тебя на смех поднять хочет. Чтобы тебя от княгини взашей вытолкали!

Я помедлила, перебирая в памяти вчерашний вечер. Зачем бы Глафире такая многоходовка? Самой приехать в чужой дом, рискуя нарваться на оскорбления (и нарвалась ведь!) — только чтобы подставить меня? Хотела бы раздавить — сделала бы это не выходя из дома. У богачей со знакомствами возможностей море.

Да и княгиня не походила на человека, способного вытолкать взашей. Даже если сделала вид, будто так и надо — пить чай на кухне — только из вежливости… она могла бы эту вежливость не проявлять. Кто я ей, в конце концов? Хозяйка дома, куда ее вызвали помочь столичному гостю?

И если быть честной перед собой — выбора у меня нет. Мне нужны знакомства в этом обществе. Тетка, конечно, своя, и дом обороняла со всей душой, но в деле она мне не помощница. Нюрка — славная и верная. Она может подсказать, как продать пряники тем, кто привык считать каждую копейку, но не как вести дела в мире, где правят титулы и связи. К сожалению, не только нейронные связи.

Мне нужны сильные и влиятельные союзники — те, которые смогут, если что, придержать Ветрова, пока я встаю на ноги. Не ради моих прекрасных глаз, а потому что власть иной раз любит демонстрировать силу, защищая слабых от зарвавшихся дураков. Особенно если дураки создают слишком много шума.

— Придется поверить, — сказала я чуть жестче, чем следовало. — Подумай: если Глафире нельзя верить ни в чем, то и ее обещание не отвечать на те оскорбления, которыми