Оборванная связь - Рина Рофи

Я не стал подходить к кровати. Я не мог. Не сейчас.

— Всё хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, из другой комнаты. Я уже шёл в сторону ванной, в тёмный проход, ведущий к душевой. Мне нужно было смыть. Смыть кровь, смыть холод Зала, запах смерти и ту ледяную пустоту, что сковала мою душу после удара.

Я скинул футболку, уже занося руку к застёжке штанов, когда услышал лёгкие, босые шаги. Она стояла в дверном проёме ванной, её фигура тонкой тенью на фоне слабого света из спальни. Её глаза, широко раскрытые, уже привыкшие к темноте, смотрели на меня. А потом — на пол, куда я бросил футболку.

На тёмной ткани, почти незаметной, но для её взгляда, обострённого страхом и пробудившейся силой, было несколько мелких, тёмных, почти чёрных брызг. Не моя кровь. Его.

— Белет… — её шёпот стал тоньше, полным ужаса. — Это… это кровь?

Я замер, стоя к ней полубоком. Внутри всё сжалось. Я не хотел, чтобы она это видела. Не сейчас. Не так. Я повернул к ней голову. В полутьме она, наверное, видела только силуэт моих рогов, блеск глаз.

— Мария, — сказал я, и в голосе моём не было ни ласки, ни успокоения. Был усталый, железный итог. — Это кровь врага.

Я не сказал «отца». Не сказал «Артамаэля». Для неё, для той части её памяти, что связана с этим человеком, он был монстром, источником её боли. И сейчас он перестал быть даже им. Он стал просто «врагом». Уничтоженной угрозой.

Я увидел, как она вздрогнула, обхватив себя руками. Её глаза не отрывались от пятен на футболке. Я ждал. Ждал крика, отвращения, вопросов.

Но она лишь сглотнула, и её взгляд медленно поднялся, чтобы встретиться с моим.

— Ты… ты вернулся, — прошептала она, и в её голосе была не брезгливость, а что-то другое. Облегчение? Признание?

— Я вернулся, — подтвердил я. — И он больше никогда не причинит тебе боли.

Она кивнула, один раз, коротко, будто отсекая этим жестом всё прошлое, связанное с этим человеком и этой кровью. Потом она сделала шаг вперёд, не к футболке, а ко мне. Её рука дрогнула, но поднялась, и пальцы осторожно коснулись моей щеки, скользнули к линии челюсти, будто проверяя, цел ли я, настоящий ли.

— Душ… — сказала она просто. — Иди. Смой.

В её глазах я увидел не страх. Я увидел понимание. Глубокое, бездонное, женское понимание того, что иногда, чтобы защитить очаг, нужно выйти в ночь и запачкать руки. И что после этого нужно вернуться и отмыться. Чтобы снова быть тем, кто нужен у очага.

Я наклонился, целуя её ладонь, чувствуя на губах привкус её кожи.

— Подожди меня, — попросил я. — Я скоро.

Она кивнула, и её тень отступила назад, в спальню.

Я вошёл под ледяные струи адского душа, которые обжигали кожу, но не могли смыть память. Я стоял, чувствуя, как вода уносит с меня невидимую грязь, запах расплаты, остатки чужой жизни. Я смывал палача. Чтобы выйти к ней просто Белетом. Мужем. Тем, кто только что расчистил путь к нашему общему «завтра».

Глава 30

Месяц в Аду — три на Земле

Стоять на этом пороге было странно. Как будто вернулась домой из другого измерения, где время текло иначе. Месяц в Аду — это почти три земных. Воздух здесь пах знакомо: дымком, травами и зимней сыростью. Я не звонила — Волот всё передал. Но объясниться нужно было лично.

Я постучала, и дверь тут же распахнулась.

— О, Машка, вернулась, — Ягиня стояла на пороге, вытирая руки. Её взгляд, острый как шило, прошелся по мне. — Ну что, как там у тебя?

Слова вырвались легко, сами собой:

— Мы… мы планируем свадьбу.

Бровь Ягини поползла вверх.

— Так она ж была уже.

— Та была тайной, — улыбнулась я, чувствуя, как радость от этой мысли переливается через край. — Белет устраивает пир. На весь свет. Пришла пригласить.

— Ой, куда уж мне, старухе, на ваши пиры, — отмахнулась она, но в уголках глаз заплясали хитрющие огоньки.

Я хихикнула:

— Там будет вкусное адовое вино. И еда… такая, что язык проглотишь.

Она причмокнула, делая вид, что раздумывает.

— Ой, ну ладно, ладно, приду, — сдалась она, бурча. — Только чтоб без этих ваших церемоний!

Не сдержавшись, я порывисто обняла её, прижавшись к грубому фартуку.

— Ягиня, спасибо… — прошептала я, и комок встал в горле. — За всё.

— Да полно тебе, — она потрепала меня по спине, но обняла крепко. Потом отстранилась, держа за плечи, и её нос — этот знаменитый Ягинин нос, способный учуять сломанную травинку за версту, — вдруг дрогнул. Она принюхалась. Не как к запаху, а как к… энергетике. Её брови поползли ещё выше. — Ой, Машка… беременна что ль?

Мир накренился. Сердце провалилось куда-то в пятки, а потом ударило с такой силой, что в ушах зазвенело. Я почувствовала, как лицо стало холодным, без кровинки.

— Я… я… — голос отказался служить, язык стал ватным. Мысль была одна: Не может быть. Это невозможно. После всего… после той потери… — Нет… Наверно… — пробормотала я, сама не веря своим словам. Я ничего не знала. Никаких признаков. Только усталость последних дней, которую списывала на стресс, на адаптацию к адской магии, на всё что угодно.

Ягиня смотрела на меня не спускающим взглядом. Не спрашивая. Констатируя.

— «Наверно», — фыркнула она, и в её голосе не было ни капли сомнения. Потом её суровое лицо смягчилось, растянулось в улыбке, от которой морщины у глаз стали лучиками. Она потянулась и ласково, по-бабушкины, потрепала меня по щеке. — Ну, поздравляю тогда. Беременна. Судя по всему, уже хорошо так, недельки с три. Силушка-то в тебе играет, светишься изнутри. Это ж не просто сила Ходячей. Это… новое.

Я стояла, не двигаясь, словно меня парализовало. Беременна. Слово ударило в самое нутро, в ту зияющую рану, которая не заживала 180 лет. Но боль не пришла. Пришёл шок. Ошеломляющий, оглушающий. А за ним — первые, робкие, ледяные струйки невероятного, пугающего счастья.

Слёзы хлынули сами, тихие и горячие. Я не рыдала. Я просто плакала, глядя на Ягиню широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами.

— Но… как… — выдохнула я. — После всего… после того раза…

— Жизнь, внучка, — сказала Ягиня просто, обнимая меня снова, уже по-другому, бережно. — Она всегда находит путь. Особенно когда её так яростно ждут. Иди. Иди к нему. Скажи. — Она отстранилась, смотря мне прямо в глаза. — И береги себя. Теперь за