Близнецы от бывшего мужа. Душа на разрыв - Виктория Вишневская

— Меня дети дома ждут! — поторапливает одними словами.

Тут же натягиваю на себя трусы, штаны. И довольно расплываюсь в улыбке от того, что помню. Некоторые места на теле отдают приятной тяжестью до сих пор.

— Чего ты так такой довольный? Пошевеливайся!

Не даёт мне спокойно насладиться воспоминаниями о ночи и о её губах на моём теле, приходится и правда поторопиться. Иначе эта ведьма вот-вот схватит меня за горло и потащит по снегу.

К машине мы мчимся на всех парах. Я, ещё не успевший проснуться, плетусь за Пожарской, что как бульдозер расчищает передо мной путь.

Ведёт себя так по-детски…

Оттого что не знает, как со мной себя вести. Первая вылетает на дорогу, подходит к моему помощнику и сигает в его машину, в тепло.

Несколько минут традиционных приветствий, трёпа, и я сажусь за руль вместо своего подчинённого. На мой приказ отдать ключи он поначалу растерялся, но послушался.

Два часа пути — и первым делом я высаживаю Славу у дома. Хочу увидеть близнецов, но долго простоявшая без работы машина подкинула мне лишних забот.

Да и Пожарскую не хочется смущать. Нам обоим нужно в душ после случившегося.

Слава выпрыгивает из салона, и видно, как в нетерпении хочет сорваться с места. Но остаётся, заглядывая мне в приспущенное окно.

— Приезжай сегодня на ужин. Мальчики будут рады.

Улыбка сама расцветает на моих губах.

Неужели потепление?

Она такая милая после секса… Надо почаще радовать её оргазмами. Может, вымолю себе таким образом прощение.

— С радостью, — отвечаю. Хочу податься вперёд, поцеловать эту девушку в губы, но она исчезает, словно бабочка — взмахнув крылышками. И бежит в дом, к детям.

Хорошей же она стала мамой…

С тоской на душе стартую места. Весь день занимаюсь делами. А к вечеру мчусь к Пожарским. С подарками, цветами и предвкушением от встречи.

Мне плевать, но я её поцелую. Пусть ночью это было спонтанно, и, возможно, она об этом жалеет, я заставлю её передумать.

Нет, в этот раз я не отступлюсь, оставив всех их и пожелав всем троим счастья.

Вылетаю из авто и тут же чуть не падаю с ног, когда меня окружают два медвежонка, закутанные с головы до пят.

Откуда только взялись?!

— Темян!

— Туман!

Смеюсь в голос, присаживаясь на корточки и давая мальчикам повиснуть на мне.

Приятно, чёрт возьми.

Раньше я только и мог о таком мечтать. Когда я приезжал бы с работы, и меня мог обнять мой ребёнок.

А тут их два. Смотрят на меня своими голубыми глазками, целуют в гладковыбритые щёки.

— Пиве-е-е-ет, — тянут в унисон. — Мы соскусиись!

— Я тоже, — отвечаю искренне.

— Они как услышали, что ты едешь, поскакали на улицу, — вмешивается в разговор улыбающаяся Славка у ворот. Скромненько стоит в стороне, спрятав руки за спиной. — Не смогла удержать.

— Да? Вот же хулиганы, — хлопаю их по макушкам.

— Темян, Темян, — говорливо начинает Костик. Да так хитро, взяв меня за руку. — А ты бусь насим папой?

— Тавай! — подхватывает его идею Саша.

Видел бы кто-то ещё сейчас физиономию Славки… умер бы от смеха. Лицо вытянулось, глаза округлились.

А я поражаюсь этими детьми. Кажется мне, в их маленьких головках появилось это не просто так.

— Потему у Аты и Ату есь папа, а у нас нетю? — обиженно дует губы Костя. — Мы тосе хотим! Ты похотись! И маму насу люпишь!

Кидаю взгляд на Пожарскую, потерявшую дар речи.

А я словно по углям хожу.

— Люблю, — подтверждаю их слова кивком. — Только ваша мама этого не одобрит.

— Мама тосе тя люпит, — уверенно произносит Саша. А затем машет рукой: — Ну, а если нет — полюпит!

Наконец эта ледяная женщина реагирует и смеётся, выдавая хоть какую-то реакцию и спасая меня:

— Пошлите в дом, заразы!

Они, хохоча, тут же стартуют с места, обегают маму, боясь её гнева, которого нет и в помине.

А вот сейчас будет. Хорошо, что не успел взять подарки из машины. И руки сейчас свободны.

Подойдя к ней, быстро и бесцеремонно закидываю её к себе на плечо.

— Ярцев, ты чего?!

На крик оборачиваются дети, улыбаются и бегут обратно к нам, смеясь над тем, что мама волосами подметает снег.

— Уклал! Уклал!

— Маму слой тлакон!

— Чего радуетесь, предатели?

Отвешиваю ей шлепок по заднице.

— Тише, пусть порадуются.

На ступеньках ставлю на землю. Слава убирает волосы назад, тяжело дышит от злости. Вот теперь злой дракон здесь она, а не я.

Вдруг поднимает на меня взгляд зелёно-карих глаз.

— Я не против, чтобы они звали тебя папой, — выпаливает впопыхах, словно, если сейчас не скажет этого, потом струсит и промолчит. — Я хоть и готова убить тебя, но поняла этой ночью, что не могу. Всё ещё скучаю и, кажется, люблю.

Последние слова говорит с заминкой.

— Кажется? — выгибаю бровь.

— Кажется.

— Перекрестись.

— Не буду.

— Давай.

Она в шутку крестится.

— Любишь? — спрашиваю прямо.

— У тебя ничего не треснет?

— Треснет, но я всё ещё жду.

— Давай пока сойдёмся на том, чтобы… возобновить наши отношения. Второй конфетно-букетный период. Но учти! У меня двое детей!

— В этом мы похожи. У меня тоже двое детей. Думаю, общий язык мы найдём.

Она смеётся, и я в порыве, не сдержавшись, целую её в губы.

Думал, что оттолкнёт, но нет.

Чувствую её мягкие губы, язычок и опять хочу её прямо здесь. В штанах становится тесно, и боюсь, если сейчас никто не вмешается, я снова кину Пожарскую на плечо и унесу в гараж неподалёку. Где, как плебей, сделаю всё то же самое, что делал сегодня ночью.

Еле отрываюсь от неё.

На хрен! Мне остывать полчаса!

— Папа, папа, — вдруг слышится в унисон из дома от радостных близнецов.

Славка оборачивается, а я смотрю вперёд, на малышню, которые всё это время грели уши в дверном проёме и теперь снова спускаются вниз и кружатся вокруг.

— Тьмокайтесь! — приказным тоном указывает сын-говорун.

Бывший молчун, показывая, как надо, обнимает брата и целует в щёчку.

— Оть так!

Как мило, что они не ссорятся, а ладят друг с другом. Многое зависит от воспитания. И Слава с этим отлично справилась.

— Манипуляторы маленькие, я вас сейчас за жопы укушу, — вдруг говорит весёлая, но притворно строгая мать.

И сыновья, испугавшись, мчат в дом с громким криком:

— Пап, помоги!

Млять, и как после этого можно отказать?!

— Я её задержу, — кидаю им в крохотные спинки. И тут же, крепче обняв её,